Должно быть, Молчун сейчас чуть присел на передних лапах, а задние напружинил, чтобы метнуть тело вперёд."
"— Не подходи, не делай этого, — хотел сказать он, но получилось некое клокочущее бухтение.
И тут инок резко ослабил объятья, затем с трудом, будто цепи снимал, расцепил руки и отскочил на два шага.
— Ты сказал — довольно? — хрипло спросил он. Ражный вздохнул, голова закружилась от переизбытка кислорода.
— Я сказал — довольно, — подтвердил он, озираясь: Молчуна не было…
— Показалось, ослышался, — признался Скиф, едва владея речью.
— Я вроде тоже… Ослышался.
— Что — тоже? — выплёвывая слова, как боль, спросил тот. — Признаешь мою победу?
— Да, твоя взяла…
Скиф сразу же убрёл с ристалища и лёг на землю. А Ражный выдрал ноги, утонувшие в сырой земле, сделал несколько шагов вправо — туда, где стоял волк, — позвал хрипло, разминая деревянный язык:
— Молчун?.. Ты где? Зачем пришёл?
В ответ лишь шуршали незримые, падающие с деревьев листья…
Он склонился, ощупал землю — снег давно растаял, и следов на земле не оставалось…
По традиции побеждённый обязан был, передав Поруку, немедленно уйти с ристалища и не задерживаться в Урочище; оно сейчас всецело принадлежало победителю, и никто не должен видеть, как будет он торжествовать, радоваться, воздавать благодарение земляному ковру, деревьям, небу и солнцу.
Искреннее проявление чувств аракса, а тем более старого инока — таинство, интимное действо, запретное для чужого глаза.
Ражный не сходил с ристалища, ожидая, когда Скиф отлежится и спросит Поруку, разве что обошёл его по кругу, вглядываясь в темноту — не сверкнёт ли в темноте волчий взгляд…
Прошло около получаса — инок лежал, раскинув руки и оставаясь неподвижным. Конечно, то, что он сделал в братании, то, что выдержал многочасовой блокирующий жим, вряд ли кто смог бы сделать. И его смертельная усталость естественна… Однако начало уже светать, а Скиф так и не встал хотя бы о Поруке спросить.
Не сходя с ристалища, Ражный приблизился к нему и лишь сейчас заметил состояние инока: он тяжело ворочал головой, тихо мычал и скрипел зубами, что никак не вязалось с победителем.
— Скиф? — окликнул он. — Тебе плохо, Скиф? Тот перевернулся на живот, примолк, затаился, лишь руки медленно царапали, сжимая в кулаки подстилку из дубовых листьев.
