Верховный это понимал точно так же, как и то, что сохранение мира и сожительство в нем возможно лишь в поддержании равновесия страха с умением и чувством баланса канатоходца.
Ибо нет ничего опаснее в мире насмерть перепуганного человека, владеющего кинжалом…
Другого пути не существовало, и это он тоже осознал ещё на Тегеранской встрече."
"Тогда Рузвельт, опасаясь за свою жизнь в суровой и непонятной восточной стране, прикатил в его миссию на своей коляске под прикрытием русских войск, введённых в Иран с началом войны, и если отбросить весь словесный дипломатический сор, то выглядел перепуганным щенком, ищущим защиты у матёрого пса.
После Сталинграда он ещё держался, ещё хорохорился, как болельщик на футбольном матче при равном счёте играющих команд. Однако Курская битва все поставила на свои места.
И там же, в Тегеране, Верховный ощутил первое дуновение холодной войны, поскольку разговор все чаще сводился не к тому, как общими силами добить ещё сильного противника, а как поделить мир после войны и каким этот мир будет.
Запад уже чувствовал пробуждённый дух северного народа Магога и заботился о своём будущем.
Совместное проживание с Рузвельтом под одной крышей прояснило и отвеяло дипломатическую шелуху с многих искренних заблуждений Верховного. Тогда он считал себя мудрым и проницательным вождём и не ведал того, что все это тихой сапой навязано ему окружением, созданным своими руками. Перед отъездом в Иран Верховному шептали в уши, будто он чуть ли не кумир для президентов Англии и Америки, что они сейчас пойдут на все, что ни предложит Сталин.
А они не пошли, ибо не хотели выращивать монстра и стремились всячески истощить СССР, оттягивая открытие второго фронта и навязывая ему войну с Японией. Они ещё боялись Гитлера, но уже побаивались Сталина.
Поначалу он пытался разубедить Рузвельта, развеять его испуг перед могучей Россией, которая выйдет из войны. Он говорил открытым текстом, что разбуженная энергия народа уйдёт на восстановление разрушенного хозяйства, на восполнение населения и через двадцать-тридцать лет воинственный дух усмирится.
Западу нечего бояться, и страх их происходит от невежества, упорного нежелания знать историю и характер русских людей — этих медведей, спящих в берлоге: если не трогать, не дразнить, не шуметь громко, они совершенно безопасны.
— Как вы можете судить об этом народе, если вы сам — не русский? — недоуменно спросил Рузвельт.
— Я — русский, — ответил на это Верховный с явным грузинским акцентом.
