— Ты кто? — спросила самка, глядя почему-то мимо — Ты ангел? Ты божий ангел? И пришёл за мной?
Он уловил запах её дыхания и в тот же миг отскочил в сторону: от самки, как от мёртвой, исходил Дух тлена, когда угасает не плоть, а жизненные силы. И в этом он почувствовал их различие, поскольку вместе с вкусом крови той, что посмела ласкать его в присутствии вожака стаи, вкусил её страсть к жизни.
— Эй, ты где? — самка, как слепая, протянула руку и ощупала пространство впереди себя. — Почему ты ушёл? Возьми меня!
Волчонок отбежал в траву и лёг, чтобы не достал источаемый самкой тленный дух.
А она встала и пошла в его сторону с вытянутыми руками.
Она умирала при живой ещё плоти. Душа едва теплилась, так что оставляла в пространстве тонкий, водянистый след, не наполненный ничем, и сохранялся лишь стойкий запах тела, опознавательный запах самки. Она переступила дорожку, забрела в траву, как в воду, и нырнула на дно. Насторожившись, волчонок слушал её стоны — предсмертные, мучительные, и преодолев страх, осторожно приблизился к её изголовью.
Самка корчилась, тряслась, будто от холода, сжималась в комок или вдруг распрямлялась, как пружина, вытягивалась до хруста костей и жалобно скулила при этом. Сильнейшая боль сосредоточилась у неё в позвоночнике и темени и теперь прорывалась сквозь черепную коробку.
Он не видел раны, не знал природы этой боли и потому интуитивно опасался её, но мертвеющая на глазах его сила жизни — та сила, что отделяет все живые существа от неживых, заставила волчонка делать то, что делал бы он, увидев открытую рану.
Приблизившись, он лёг и стал вылизывать огненное темя, как бы лизал раскалённую сковородку, однако боль чёрным потоком устремилась ей в затылок и спину, отчего самка выгнулась дугой и закричала. Тогда волчонок разорвал куртку, блузку и принялся зализывать позвоночник. Через несколько минут унял крик боли, однако она продолжала корчиться, ворочать головой и мешать ему. Волчонок отскочил, слегка присел, будто перед броском, и зарычал, сам того не ведая, какую силу вкладывает в этот рык.
Кажется, на короткий миг сотряслось пространство, замолкли птицы, перестали звенеть комары и разом оборвался бесконечный стрекот кузнечиков.
Самка замерла, скрючившись, затем медленно стала распрямляться, конвульсивные движения её становились слабее, короче, напоминая всхлипы наплакавшегося человека, и скоро вообще стихли. Тело, наконец, расслабилось, растеклось, и лишь мелко подрагивали кисти рук.
