Будь он под властью человека, погоняемый и понукаемый им, давно бы уже покрылся пеной — тут же на сухом, нервном теле и капли пота не выступило. Нёсся он на зов любви не силой мышц; энергия выплёскивалась из костей, как у аракса в поединке, накапливаясь в суставах, приводила в движение сухожилия и связки и совсем уже тончайшую материю — нервы. Не поднимаясь на правило он достиг состояния аффекта лишь жаждой любви и одержимый ею, теперь не взирал на жизнь земную. Излучение этой энергии было настолько мощным, что Ражный, в первый момент сопротивляясь ей, через несколько минут непроизвольно оказался пронизанным, пропитанным насквозь, как сладким дымом в опиумокурильне.
Он ещё делал попытки избавиться от наваждения, отвлекал себя мыслями о древности обычая Манорамы — несомненно, пришёл он из скифских времён, и удивительное дело, жил, действовал, ибо с каждой минутой разум словно выветривался в этом полёте и на смену ему приходил даже не желанный образ суженой, а бездумный, детский восторг; он ещё хотел остаться трезвым, пребывая в пьянящем облаке Пира Радости, но чувствовал, как тают и исчезают в шлейфе возмущённого пространства, остающегося позади, последние искры осознанной воли.
Припав к лошадиной шее, он прорвался сквозь захламлённый, смешаный лес, махнул через гиблую, в зелёных окнах, болотную зыбь — и все это походя, без чувства риска и опасности — и скоро обнаружил, что вновь скачет по полю. Склон холма был пологим, долгим, но когда жеребец достиг его вершины, открылся вид на десятки километров вокруг.
Казалось, вся земля лежит внизу, под конскими копытами! Не кобылицу он искал, а эту высшую точку, куда стекались и откуда разносились все звуки, дабы провозгласить о любви и быть услышанным. Ражному почудилось, не конь заржал, а он сам прокричал в небо, и пронзительный, наполненный внутренней мощью голос полетел по косым солнечным лучам, как по нотным линейкам. И почти тотчас же от далёкой лесной строчки на горизонте донёсся отклик — высокий и певучий, напоминающий очищенное расстоянием эхо.
Жеребец затанцевал, запрядал ушами и, словно вспомнив о седоке, внезапно шарахнулся в сторону, взлягнул, высоко подбрасывая задние ноги, — освободиться хотел!
— Нет, брат! — перевёл повод. — Давай уж вместе! В специальные кавалерийские занятия пограничного спецназа входило родео, когда к седлу привязывали третью подпругу, перехватывающую пах лошади.
