Это не февраль, когда президент клуба организовывал для немцев показательные, королевские охоты на волков во время спаривания. Те уезжали с трофеями и вытаращенными глазами, откровенно полагая, что серые хищники в России — ручные, ибо в их представлении такой лёгкой добычи быть не может.
Никто из них даже не подозревал, сколько дней и сколько километров накручивал президент на снегоходе, прежде чем находил болото с тропами, набитыми волчьей парой. И как потом загонял зверей по глубокому снегу до изнеможения, чтобы придавить лыжей «Бурана» и ждать, когда подвезут в нарте немца.
Немец становился на номер, а Ражный освобождал волка и гнал его чуть ли не хворостиной, чтобы добрёл на выстрел охотника.
Вся такая охота занимала три-четыре минуты…
Как все это делается, знал Баруздин и, будучи в хорошем расположении духа, откровенно восхищался упорством Ражного. И точно так же знал, что значит летом взять матёрого одиночку, вышедшего на дорогу мести.
Предсказать или угадать, где серый бандит появится в следующий раз, было невозможно, а ждать третьего и четвёртого нападения, чтобы вывести хоть какую-нибудь закономерность его передвижения, — слишком большая цена и огромная трата времени перед поединком, когда нужно сосредоточиться на себе самом и изучать соперника.
От зависимой души он освободился, разрешил все дела и заботы, которые бы сковывали собственную. И вот осталось одно, оказавшееся самым главным препятствие первой в жизни схватке в дубовой роще, и было оно хуже, дряннее, чем избавление от приблудного Кудеяра.
На ваб матёрый не откликался, свои марш-броски из конца в конец охотугодий совершал только ночью, отчего и разбойничал днём. И не оставлял следов ни на пыли и грязи дорог, ни на песочных высыпках — двигался исключительно по мелким ручьям, опасные участки переходил по ветровалу, избегал полей и других открытых мест.
Волка можно было взять, лишь самому обернувшись серым хищником. Конечно, не в прямом смысле обернуться — войти в состояние, когда полностью освобождены от всего земного чувства, способны подниматься над землёй и парить в полёте, очень схожем с полётом летучей мыши, а тело в тот миг по выносливости и крепости становится равным волчьему.
И повиснув у мстящего зверя на хвосте, догнать его, где бы он сейчас ни находился.
Но это значило — ослабить себя перед схваткой, израсходовать тот запас энергии, которого потом не хватит в поединке…
И все-таки он решился.
