— Ну, и чем же утешишься?
— Ты понимаешь, нам с тобой драться глупо. Ну, отвалтузим друг друга, а толку?
— Неужели ты боишься, Сыч?
— Не в том дело, — вздохнул тот. — Я тоже поначалу ходил по всей Вещере и задирался. Араксов колотил, сирых — всех подряд. Причину-то всегда можно найти. И бывало, меня колотили… А потом бросил это дело.
— Встретил суженую?
— Да нет… Суета какая-то — друг друга колошматить. Пока мы на ристалищах сходимся да свои победы празднуем, тем временем враги наши тихо творят своё чёрное дело.
И радуются!
— Не пойму, что ты хочешь… — Ражный поправил плащ на пояснице и затянул верёвку. — Говори прямо!
— Есть предложение.
— Я уже слышал твоё предложение.
— Нет, не разойтись — в одну сторону уйти. Давай поговорим по душам?
— Мы не разговаривать сюда сошлись.
— То есть, без драки ты не можешь?
— Не могу.
Его руки гориллы, вольно болтающиеся вдоль тела, сжались в кулаки.
— Добро… Но тогда будет уже не предложение, а условие. Обязательное. — Сыч сделал паузу. — Сейчас я тебя положу… Ты встанешь с ристалища и уйдёшь со мной.
Не пойдёшь же ты к… избранной и названой с разбитой рожей? И без её плаща?
— Ну, а если сам ляжешь?
Ражный допускал своё поражение, при этом довольно легко и даже весело.
— Тогда научишь меня волчьей хватке. Тем я и утешусь!
Ражный промолчал, а бродяга вдруг рассмеялся благодушно и подмигнул:
— Не торопись отказывать!.. Подумай, не велика и плата за возможность отлупить соперника, жениться на его невесте да ещё выйти сухим из воды. То есть из-под суда Ослаба!
Ражный молча пробил след на середину поляны:
— Что же, выходи, покажу и хватку.
Утешу. Пожалуй, с минуту — уже и снег подтаял под ступнями, бродяга стоял набычившись и молча глядел на ристалище. Должно быть, заводил себя, распалял…
И с началом этой паузы, в той стороне, где дотлевал его дом, Ражному вдруг послышалось пение — знакомое, напоминающее ораторию, но звучащую бессловесно. В какой-то миг ему показалось, будто голос приближается и усиливается, словно к нему, одинокому, примешивается хор.
В этом пении не было какого-то особого благозвучия, обычного для литургии; скорее наоборот, слышались жёсткость, драматичность, и все равно оставалось ощущение, будто это молитва.
Странствующий рыцарь заглушил её.
— Ну и дурак же ты, Ражный! — сказал он и, рывком скинув куртку, стал стягивать сапоги. — Гляди, я тебе предлагал… Ведь изуродую же! И за что, а?.. Запомни: уйдёшь со мной! Куда поведу!
— Поведёшь, Сыч, — миролюбиво поторопил Ражный.
