«Волос ангела»

— Все одно, поостерегся бы. Откуда все это у Психа?

— Дак и я было спросил, а он в ответ: людям, мол, нужным помочь требуется. Ты сам гляди не болтни кому во хмелю, ирод!

— Да будет тебе, папашка…

Ночь — время бесовское. Особливо когда часы пробьют двенадцать, а ветер так и воет, так и воет, неся по небу рваные тучи, космами наплывающие на желтоватую луну. Даром что тепло и дерева листвой покрылись — вон как гнутся под ветром у стоящих под окнами деревьев ветви, качаются, словно манит природа куда-то, зовет. А днем солнышко греет, ласково припекая, в небе синь, словно умыто все.

Воистину правдивы слова Священного Писания: «Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце».

Митрополит Московский, Коломенский и Крутицкий отошел от окна. Мягко ступая, прошелся по узкому, больше похожему на келью, чем на рабочую комнату главы Русской Православной Церкви, кабинету. Остановившись у стола, медленно перебрал лежавшие на нем бумаги, положил их на место, прижав сухой старческой ладонью.

Ограблена еще одна церковь — злоумышленники, не боясь Божьего суда и кары суда мирского, по-прежнему творят свои злодеяния.

Сколь же велик список похищенных ценностей и дорогих, старого письма икон! Неужели только и остается сказать: «Во всем, постигшем нас, Ты праведен, потому что Ты делал по правде, а мы виноваты»?

Разве он, верховный пастырь, покинул народ свой и уехал в эмиграцию, как другие? Он всегда считал, что Русская Православная Церковь без России существовать не может. Какая же она тогда русская? Православная — может быть, но русская — нет!

Теперь там, на чужой земле, ушедшие уже говорят о «своем» митрополите.

Что же, видимо, они ушли навсегда: то, что народом отринуто, не может вернуться. Но не может быть и двух одинаковых митрополитов, как не может быть двух Русских Церквей. Где же у той Церкви народ русский?!

Народ здесь, значит, с ним и его место.

Вот они, бумаги, — лежат под ладонью, гладко исписанные убористым почерком. Слова, в них заключенные, отталкивают и притягивают одновременно, как страшное увечье, на которое не хочешь смотреть, а оно так и манит к себе глаза, ужасая ум твой непоправимостью чужого несчастья.

И словно жжет ладонь тонкий лист.

Он убрал руку, как будто и вправду боялся ожечься. Снова начал мерять шагами келью-кабинет.

«Я получил в удел месяцы суетные, и ночи горестные отчислены мне».

Да, горестна эта ночь, и мысли посещают греховные — не о деле, которое надо решить, а совсем о другом, мирском, казавшемся давно забытым.