«Волос ангела»

Но обязательно закончу. Слово!

— Как вы все не похожи на тех, прежних, что были до вас… — тихо сказал священник. — Многое выше моего разумения. Грешен человек, часто сомневаюсь я — стоило ли ломать все? Но стремлюсь в меру слабых сил своих облегчить муки страждущих. А сомнения томят — стоило ли? — он пытливо посмотрел в глаза Грекову.

— Стоило! — твердо сказал тот, не отводя взгляда.

Вчера целый день одолевали неизвестно откуда взявшиеся мрачные предчувствия, все вокруг раздражало, казалось не таким, как надо.

И Ангелина долго не приходила. Потом пришла.

«Наконец-то, — подумал тогда Воронцов, — хоть будет с кем поговорить, а то вечера такие длинные, тягостные, одинокие. Напиться, да что толку? И во хмелю одно и то же — забудешься на время, но куда от себя деться?»

Лучше бы она не приходила, не начинался тот разговор — сумбурный, до липкого гадкий. Дернуло его нажимать на нее, выспрашивать, угрожать. Вот и поговорили. Не знать бы никогда всего, что узнал.

Ангелина — воровка! Боже милосердный! Только этого ему не хватало в его и без того отвратительной жизни.

Пусть она его убеждает, что сама ничего не украла, только помогала сбыть то, что крали Николай Петрович с Павлом, но нельзя же войти в воду, не замочив ног!

Хорошо ей говорить: «А жить на что, а что ты ел?» Кого попрекает? Мог бы — вывернул себя наизнанку, чтобы вышло из него все это ворованное добро.

Потом он остыл немного, глядя на Ангелину, испуганную, притихшую, какую-то жалкую, подумал: «Видно, одна веревка связала нас навсегда».

Страшась самому себе признаться, он не мыслил без нее себя, даже без такой. Нет, как можно скорее уехать, уехать отсюда куда глаза глядят. И все забыть. Все!

Спать легли поздно. Ночь их примирила. Утро пришло похмельно тошным, серым.

— Проснулась? Поднимайся, пора… — толкнул он ее локтем в бок.

Будь проклята его вчерашняя ревность! Как хорошо жить, когда ничего не знаешь, и как редко это бывает.

Он встал, тяжело припадая на раненую ногу, дохромал до стола — благо, недалеко, — налил себе из бутылки еще оставшуюся водку.

Выпил, некрасиво дергая небритым кадыком.

— Андрюша, не пил бы ты с утра, — тихо попросила она.

— А что делать? — огрызнулся Воронцов, выискивая взглядом среди грязных тарелок на столе, чем бы закусить. — Выпил, теперь пойду на свою социалистическую службу. Конторщик его императорского величества лейб-гвардии дровяного склада!.. Не бойся, — неожиданно сказал он, повернувшись, — я никому ничего не скажу.