«Волос ангела»

Такой гад, всех поубивать потом будет пытаться за добычу.

— А нам это пока плюс! — парировал Трепалов. — Он, от своей бандитской жадности, за идею ограбления касс ухватится, других уговорит, потому что своими силами не справится. Насчет места встречи бандитов перед налетом мы с вами должны хорошо обмозговать, так, чтобы оно им всем и каждому подошло. Тут и другое — Сабан, Адвокат и Чума наверняка знают привычки Рябого и потому с предложенным им местом встречи наверняка не согласятся.

— Пожалуй, в этом есть резон… — протянул Байков.

 — Обезглавим одним махом всю Хитровку, потом проще дело пойдет. Но не предаст ли парнишка? Сколько ему годов?

— Восемнадцать. Туман в голове, потому и свернул на кривую дорогу. А предать… Все может быть. — Трепалов присел к столу, задумчиво побарабанил пальцами по столешнице, выбивая замысловатую дробь. — Так прикроете, наверное, товарища, а? — Он улыбнулся, обведя собравшихся озорно блестевшими глазами…

К Севастьяновой Мишка Рябой шел со смешанным чувством недоверия и надежды — объявился где-то по щелям прятавшийся после разгрома банды Водопроводчика Монашек, а с ним пришел питерский «деловой», приехавший как раз перед тем, как уголовка повязала всех фартовых ребят из Марьиной рощи.

Что за человек этот питерский, какие у него к нему, Мишке Рябому, могут быть интересные разговоры? Чужим Мишка не доверял — нож в бок, и пусть Господь сам потом разбирается, кто прав, а кто виноват, все одно: грехов набралось столько, что за всю жизнь не отмолить. Так какая разница — одним больше, одним меньше?

Монашка он знал, правда, не очень хорошо — тот у Водопроводчика мелочью, шестеркой при тузе бегал, ничего серьезного от него ждать не стоило, но Севастьянова говорила, что второй, пришедший с Монашком, желал говорить именно с Мишкой, обиняками намекая на дела крупные, с ломовой деньгой. Рябой криво усмехнулся: посмотрим, что там может выгореть из всех обещаний, — из обещанного как известно, шубу не сошьешь, а долго попусту языком зубы чесать смысла нет, особенно если питерский доверия не вызовет.

Осклизаясь на покрытых первым ночным ледком лужах, Рябой пробрался темным двором к черному ходу старого доходного дома на Хитровке, условным стуком забарабанил костяшками пальцев в давно не крашенную, обшарпанную дверь. Нетерпеливо переминался с ноги на ногу, ожидая, пока откроют.

Отворила сама Севастьянова — длинная, плоская, как вобла, баба с испитым лицом.