Из ниоткуда взялась гармонь. Поляк с постным лицом заиграл, заметно фальшивя. Все это звучало и смотрелось как-то жутковато. Поляк был немым, его бледное лицо пересекал давнишний шрам. Он сидел неестественно прямо, смотрел перед собой и растягивал меха.
Женщины танцевали медленный куявяк. Это зрелище трудно было назвать феерическим. Бледные лица, неловкие движения. Но бандеровцы хлопали им и снова тянулись к выпивке."
"Павло Присуха потянулся к маринованному огурцу и как-то ненароком обнял девчонку с косой. Та втянула голову в плечи, но ничего не сказала.
Он поволок ее к себе на колени, при этом чуть не обрушил половину стола.
Его боевые товарищи заржали. Отчетливо зафальшивила гармонь, остановились танцующие пары. Завизжала девчонка, оказавшись в охапке.
– Сиди, красотка! – прошипел Павло. – Кусаться не буду, обещаю.
Девчонка вырвалась, соскочила с коленей. Он с хохотом погнался за ней, обрушив-таки стол. Отпрыгнули, ахнули женщины. Девочка споткнулась, села в пыль. Присуха догнал объект своей неразделенной страсти, схватил под мышки, потащил в пустующую управу.
Это был сигнал к началу боевых действий. Бандеровцы улюлюкали, вскакивали из-за стола. Снова понеслась безудержная потеха!
Мать девчонки бросилась за ней. Гаврила Крытник обхватил ее поперек пояса, приподнял и отбросил. Женщина упала неловко, сломала ногу.
Кто-то опешил, застыл как столб. Другие бросились наутек.
Гармонь протяжно взвыла и заткнулась. Автоматная очередь порвала ее на куски, сбросила гармониста с колченогой табуретки.
Да, теперь все встало на свои места. Поддатые бандиты гонялись по пустырю за визжащими бабами. Падали, обливаясь кровью, старики и дети.
– Прекратить огонь! – крикнул Горбацевич через пару минут, когда стрелять стало уже не в кого.
Наступила тишина. Размявшиеся бандеровцы снова садились за стол, поднимали упавшие стулья. Не пропадать же добру.
Горбацевич потряс головой, прочистил пальцем ухо, в котором стоял звон.
Кругом привычная картина – разбросанные тела, лужи крови. Кто-то еще шевелился.
Икал, давясь кровью, писарь Бонкевич, зажимал рану на животе. Глаза его стекленели, но он видел, как подошел к нему командир этого вот партизанского отряда. Пуля встряхнула человека, оборвала икоту.
Царапал ногтями землю староста Брумель. Ранения в принципе были не смертельные. Одна из его рук даже сохранила подвижность. Он с тоской смотрел на Горбацевича и все еще не верил.
– Кто вы? – прохрипел староста, глотая кровь. – Вы не советские партизаны.
