Вонгозеро

Мишка поймал мой взгляд и, не протестуя, протиснулся мимо меня в дом. Оставшиеся на балконе мужчины молча смотрели на меня.

— Не спится? — спросила я у папы Бори.

— Я смотрю, ты тоже не ложилась, — ответил он. Глаза у него были красные — мне пришло в голову, что за прошедшие двое суток он спал от силы несколько часов, и сердце у меня сжалось.

— Давайте, я кофе сварю, — сказала я, прикрыла за собой балконную дверь, прошла через темную гостиную в кухню и зажгла лампу над столом.

Следом за мной с балкона вернулся папа и встал в дверном проеме, словно не решаясь пройти дальше:

— Сделай лучше чайку, Анюта. С моим мотором много кофе нельзя уже.

Не глядя на него, я налила воды в чайник и нажала кнопку — загорелась лампочка, и чайник сразу же зашумел, а я достала чашки, коробку с чаем, мне было важно не оборачиваться к нему, важно было чем-то занять руки, и тогда он сказал:"

"— Аня, ну не мог же я его не отпустить, — но я не ответила, мне нужно было найти сахар, а я все не могла вспомнить, где эта чертова сахарница, все мы пили несладкий чай и доставали ее только для гостей, — он вернется, Аня, шестьдесят километров в один конец, плюс им же вещи какие-то собрать надо, детскую какую-нибудь дребедень, где ее сейчас достанешь, каких-то четыре часа прошло, подождем, все будет хорошо, вот увидишь.

 — И тут я наконец нашла сахарницу и схватила ее обеими руками, и постояла так немного, а затем повернулась к папе и сказала:

— Конечно, все будет хорошо.

Мы сейчас все вместе попьем чаю, а потом отпустим Леню собирать вещи — пусть, пока девочки спят, возьмет ваш список и посмотрит у себя. А мы подежурим, да?

— Подежурим, — сразу согласился он и с облегчением затопал обратно, сообщать Лене новость — а я смотрела ему вслед и думала, интересно, неужели он даже спит в валенках.

Отказавшись от чая, Леня, обрадованный нашим решением, побежал к себе — чтобы не провожать его, я дала ему запасной комплект ключей от нашей калитки и только смотрела в окно на то, как он возится с непривычным замком.

Как только он ушел, мы с папой заняли свои места у окна в гостиной — заряженный карабин стоял тут же, возле стены, — и следующий час просидели молча, наблюдая за темной, пустой дорогой. Небо постепенно начинало светлеть, разговаривать не хотелось.