Воронцов. Перезагрузка. Книга 2

Еще подходя к ней, в нос ударил манящий запах мяса, который доносился с деревни. Запах витал над крышами, смешиваясь с дымком из печных труб, создавая неповторимый аромат деревенского вечера.

— Чую, не зря мы спешили, — заметил Прохор, втягивая носом воздух. — Бабы наши расстарались.

Оказалось, что готовили не только на ужин, но и делали тушенку — тушили мясо в горшках и потом заливали жиром, опуская все это в подпол, чтоб дольше хранилось. Бабы суетились у печей, дети носились с криками между домами, передавая новости о нашем возвращении, а старики важно сидели на лавочках, обсуждая наши успехи с колесом, будто сами там были.

Я заметил, что Петр кивнул, когда узнал про заготовки мяса таким способом, и тихо шепнул ему:

— А вот когда начнем делать стекло — такую тушенку можно будет закатывать в банки, и она будет храниться больше года, и ничего ей не будет.

Тот снова с удивлением посмотрел на меня, в его глазах читалось недоверие.

— Да ну, барин, быть такого не может. Это ж как? Целый год и мясо не испортится?

— Может, Петя, может, — улыбнулся я, похлопав его по плечу.

— Еще и не такое будет. Стекло — это только начало.

Дома меня встретила Маша, раскрасневшаяся от хлопот у печи. Ее волосы выбились из-под платка, на щеке была мучная пыль, но глаза сияли таким счастьем, что сердце защемило. Как только я зашел в сени, она бросилась мне на шею, не обращая внимания на усталость и пыль, покрывавшую меня с головы до ног.

— Пойдем скорее, — потянула она меня за руку. — Все уже собираются.

А стол под яблоней у меня во дворе ломился от вкусностей.

В центре красовалось жаркое в большом глиняном горшке — мясо с луком, морковью и душистыми травами, томленное до такой нежности, что таяло во рту. Рядом — миски с квашеной капустой. Хрустящие огурчики, малосольные, еще пахнущие укропом и смородиновым листом. Свежая редиска с маслом и зеленым луком, грибы, маринованные по особому рецепту бабки Марфы. Пироги с разными начинками — с капустой, с яйцом и луком, с грибами, — румяные, с хрустящей корочкой. Вареные яйца, порезанные пополам и посыпанные укропом. Творог со сметаной и медом в деревянной плошке. И, конечно, квас — холодный, ядреный, в большом кувшине, запотевшем от прохлады.

Бабка Марфа, увидев такое изобилие, аж чуть слезу не пустила, приговаривая, вытирая уголок глаза краешком фартука:

— Господи, Егор Андреевич, уже и не помню, когда такими кушаньями барин угощал. Кажись, при вашем дедушке, царствие ему небесное, такое в последний раз видала.