Ворожея: Лёд и Пламень

— А ты кто? — решила тут же выяснить ведьма.

Тот снова представился. Объяснил, что ищет Ясиню: отец перед смертью просил той дар передать. Вильфрида, нет чтобы прогнать (ворчливо подумал домовой), предложила гостю пройти в избу. «Вот уже началось».

Гость (хотя какой он гость, явился без зова) тут же заохал, какое красивое имя, видите ли.

— Прекрасна липа скалы змеи,

Украшенная слезами Фрейм,

Живет за морем в Гардах;

Тогда как я желал бы,

Чтобы молодая Хлин утеса сокола

Мне была бы рождена,

Чтобы Луны ресниц её.

Мне сияли. — Он смущённо замолк.

А Вила непонимающе посмотрела на покрасневшего северянина.

— Я не скальд, но висы немного умею сочинять, — похвалился тот.

— Красиво, но непонятно, — ведьма задумалась, а Эгиль тут же перевёл ей своё творчество.

— Прекрасная дева, украшенная золотом, живёт в Гардарике, а я бы хотел, чтобы её глаза сияли лишь мне.

Теперь уже Вильфрида зарделась от удовольствия. Домовой аж недовольно крякнул, совсем как утка, небось этот рыжий и сглазил. В избе Вилька налила рыжему (как звал его про себя домовой) простокваши и подала приготовленные на вечер пироги.

Между прочим, любимые пироги домового, с потрошками. А ему утащить с утра не дала, по лапам отхлестала рушником. «Вот пусть теперь ей этот дрова и колет», — злобно подумал Прошка, наблюдая за тем, с какой скоростью исчезают пироги в ненасытном брюхе Ульва. Плюнув, домовой вышел во двор, дров наколоть, по вечерам ещё было прохладно, да и на утро надо было запасти. Отобедав, тот сытно икнул и начал рассказывать, как он на своём драккаре по морю прибыл. Единственное, что понял домовой, это то, что драккаром тот называл ладью. Зайдя в избу с охапкой в руках, услышал конец разговора:

— И вот тогда Ньëрд наслал на нас бурю. Но был с нами мудрый Атли, что ведал сейд. Смог он остановить шторм и не дал Ньёрду перевернуть драккары. — Вилька сидела, подперев голову кулаком, и слушала, чуть ли не рот открыв. За спиной со скрипом приотворилась дверь, и в избу шмыгнула Гранька — тоже, видать, интересно на заморского гостя поглядеть.

Тот же соловьем заливался, снова свои эти висы Вильфриде читал. От его стихов даже кикимора зарделась и толкнула остреньким, сухим локотком Прошку:

— А чтоб и ты мне такое почитал, а?

На скрипучий голос обернулись и Вила, и Эгиль. Тот хлопнул ладонью по столу и заржал, что тот конь:

— А это кто, Просья, кюна твоя?

Домового аж перекосило, как кабана какого обозвал. Он хлопнул дверью и выскочил вон, тяжело дыша от душившей его злобы.