Как же он тогда разозлился, Джим Салливан»), но на фотографии в документальной книге о гангстерах, которая называется «Кровопийцы и головорезы», изображен улыбающийся мужчина, стоящий в морге у изрешеченного пулями трупа Эла Брэдли, и если это не шеф Салливан, то, конечно же, его брат-близнец.
И только от мистера Кина я узнал версию этой истории, которую склонен считать истинной, Норберта Кина, которому с 1925 по 1975 год принадлежал «Аптечный магазин на Центральной». Он согласился поговорить со мной, но, как и отец Бетти Рипсом, заставил выключить диктофон до того, как произнес хоть слово – это не имело значения, его скрипучий голос я слышу и теперь, – еще один певец в чертовом хоре, название которому – Дерри.
– Не вижу причин не рассказать. – Он пожал плечами. – Никто этого не напечатает, а если кто-то и напечатает, так никто не поверит. – Он предложил мне старинную аптекарскую банку: – Лакричные червяки. Насколько я помню, ты всегда предпочитал красные, Майки.
Я взял одного.
– Шеф Салливан в тот день был в городе?
Мистер Кин рассмеялся и сам взял лакричного червяка.
– Ты задавал себе этот вопрос, так?
– Задавал, – согласился я, жуя кусочек красного лакричного червяка. Я не съел ни одного с того времени, когда еще мальчишкой протягивал свои центы более молодому и шустрому мистеру Кину. Вкус у лакрицы оставался отменным.
– Ты слишком молод, чтобы помнить удар Бобби Томсона 58 в плей-офф 1951 года – он играл за «Гигантов», – позволивший ему сделать круговую пробежку.
Тебе тогда было года четыре. Несколькими годами позже в газете напечатали большую статью о той игре, и, похоже, не менее миллиона жителей Нью-Йорка утверждали, что присутствовали в тот день на стадионе. – Мистер Кин жевал лакричного червяка, и из уголка его рта побежала струйка черной слюны. Он вытер ее носовым платком.
Мы сидели в его кабинете за торговым залом аптечного магазина, потому что Норберт Кин, в свои восемьдесят пять и десять лет как ушедший на пенсию, все еще вел бухгалтерию для своего внука.
"
"– А с уничтожением банды Брэдли все наоборот! – воскликнул Кин. Он улыбался, но ничего приятного в его улыбке я не увидел – от нее веяло цинизмом и холодом. – Тогда в центральной части Дерри жили тысяч двадцать. Главную и Канальную улицы вымостили четырьмя годами раньше, а Канзас-стрит оставалась проселочной дорогой. Летом за каждым автомобилем тянулся шлейф пыли, в марте и ноябре она превращалась в болото.
