И почему-то подумал о Сьюзен Браун, своем первом литературном агенте и своей первой – когда ему еще не исполнилось и двадцати – любовнице.
«Я изменяю. Изменяю жене». Он пытался это переварить, но происходящее казалось одновременно и реальным, и нереальным. Сильнее всего ощущалась тоска по дому: старомодное чувство отрезанности от привычного мира. Одра, наверное, уже встала, варит кофе, сидит за кухонным столом, возможно, учит роль, возможно, читает роман Дика Френсиса.
Его ключ задребезжал в замочной скважине номера 311.
Если бы они пошли в номер Беверли на пятом этаже, то увидели бы мигающую лампочку сообщений на ее телефонном аппарате; ночной портье, который смотрел телевизор, передал бы Беверли просьбу ее подруги Кей немедленно позвонить в Чикаго (после третьего отчаянного звонка Кей он наконец-то вспомнил о том, чтобы надиктовать это сообщение на автоответчик); и после восхода солнца им пятерым, возможно, не пришлось бы скрываться от полиции Дерри. Но они пошли в его номер – как, вероятно, и было предопределено.
Дверь открылась. Они переступили порог. Она посмотрела на него – глаза горели, щеки пылали, грудь быстро-быстро вздымалась и опадала. Он обнял ее, и его сокрушило ощущение, что он все делает правильно, что прошлое и настоящее смыкаются в кольцо без малейшего намека на шов. Ногой он неуклюже захлопнул дверь, и она засмеялась теплым дыханием ему в рот.
– Мое сердце… – Она положила его руку себе на левую грудь. Он чувствовал учащенное биение под этой сводящей с ума мягкостью.
– Твое се-ердце…
– Мое сердце.
Они уже добрались до кровати, еще полностью одетые, целующиеся. Ее рука скользнула ему под рубашку, потом выбралась оттуда. Пальчиком она провела по пуговицам, остановилась на поясе… а потом тот же палец продвинулся ниже, исследуя каменную толщину его члена. Мышцы, о существовании которых он не подозревал, ныли и трепетали у него в паху. Он оборвал поцелуй и отодвинулся от нее.
– Билл?
– Должен п-прерваться на ми-ми-минуту, – ответил он. – А не то кончу в ш-штаны, как по-одросток.
Она нежно рассмеялась, посмотрела на него.
– Дело в этом? Или появились сомнения?
– Сомнения, – повторил. – Они у меня в‐всегда.
– А у меня нет. Я его ненавижу.
Он взглянул на нее, улыбка увяла.
– До этой ночи рассудком я этого не понимала. Знала, конечно – как-то – полагаю, знала. Он бьет и причиняет боль. Я вышла за него замуж, потому что… потому что, наверное, мой отец всегда тревожился обо мне. Как бы я ни старалась, он тревожился.
