Восстающая из пепла

Я начала изучение с самой толстой из книг. И вот, читая про различные расы, выяснила, что только драконы и фениксы могут управлять всеми четырьмя стихиями. Чем больше я читала, тем больше находила общего между мной и фениксами. Фениксы сжигают себя в пламени и снова восстанавливаются, восстают из пепла.

В Антее негативно относились к другим расам, я с детства впитывала такое отношение каждый день. Потому сложно было принять правду о том, что я являюсь представителем другой расы, к которой в стране относятся с опаской и презрением.

Не знала, что делать с этим открытием, и просто читала всю имеющуюся информацию про фениксов.

Исходя из книг, они являлись долгожителями, практически бессмертной расой. Развитие у них своеобразное. Подростковый период продолжается до семнадцати лет, окончание которого знаменуется первым самосожжением. Во взрослый период они вступают в двадцать пять, снова сжигая себя. Была лишь краткая отсылка, что развитие феникса может идти быстрее, если из-за стресса самосожжение произойдет раньше.

Фениксы не выносят ограничения свободы. Их сложно убить, они могут восстановиться после сильнейших ран. Но стоит посадить их в клетку, как они начинают медленно увядать. Подростки особенно тяжело переносят ограничения свободы – нельзя мешать развитию ауры, этим можно их убить.

А ведь я действительно увядала. Еда не усваивалась. Я так похудела, что одежда начала висеть на мне мешком. Кожа шелушилась, волосы потеряли свой цвет, даже цвет глаз померк. Ещё больше меня душило присутствие Максиана.

Он всегда находился рядом. Заставлял сопровождать на посиделках его друзей-снобов, был рядом каждый приём пищи, уроки делал рядом со мной. И постоянно прикасался ко мне, отчего каждый раз передергивало омерзением.

В школе он просто брал меня за руку или держал за талию. Но стоило остаться наедине, как он лез обниматься, гладить по волосам. Даже уроки делал, прижав меня ближе, а его руки постепенно скользили мне под одежду. Если прикосновения я научилась игнорировать, то ложиться с ним в постель для меня каждый раз было подобно пытке.

Меня коробило, ломало."

"После того, как он уходил, у меня начиналась нервная дрожь, истерика. Я сидела в ванной по часу, безуспешно пытаясь смыть его прикосновения. Нет, он больше никогда не был груб со мной, наоборот, стал нежен, внимателен, пытался добиться от меня реакции, возбудить. Но я лишь желала, чтобы это всё быстрее закончилось, чтобы остаться вновь в благословенном одиночестве.