Восстание

Все будет забыто, все ваши просьбы будут рассмотрены… Мы даем два часа времени подумать и опомниться…»

Он называет рабочих братьями. Новоселов старается увидеть глаза генерала, понять, о чем думает тот, когда говорит о братстве, но видит только шевелящиеся усы.

— Мы даем вам два часа… — говорит генерал. — Потом будет поздно. У нас достаточно средств, чтобы заставить вас подчиниться… Войска генерала Ренненкампфа стоят в десяти верстах от города, в городе 17-й стрелковый полк, верный присяге, по приказу царя с запада движутся войска барона Меллер-Закамельского… Вспомните о своих семьях…

Из толпы кто-то кричит:

— Против братьев не посылают жандармов… Арестовать его! Не слушайтесь, это провокация…

— Провокация… — готов крикнуть Новоселов, но слышит предостерегающий голос Григоровича:

— Мы не арестовываем парламентеров…

Опять тревожные гудки паровозов… Толпа рассеивается, и перрон пуст.

Одни ушли на сборный пункт, другие — домой…

Но на сборный пункт собралось только двести человек… Двести человек против войск Сычевского, Ренненкампфа и Меллер-Закамельского… Этого слишком мало даже для сопротивления… Они спрятали оружие и ушли из города…

Платон Новоселов решил пробраться в Красноярск — там были друзья.

И опять железная дорога, станции Сибирской магистрали… Рябые, словно оспой, пулями изъеденные стены вокзалов и депо… Всюду на станциях войска барона Меллер-Закамельского, казаки атамана Заботкина… На Иланской убито 340 рабочих… В Канске на снегу возле депо темные пятна замерзшей крови… Здесь пороли шомполами — четыре шомпола в один удар… Арестантские вагоны с решетками на окнах…

Потом пустынный занесенный снегом Красноярск, постоялый двор Матюшенко, встреча с друзьями, так же как Новоселов, со сборного пункта бежавшими из Читы.

Черные вести с востока: генерал Сычевский солгал… Как только забастовщики сдали оружие, начались аресты… Действуют военно-полевые суды… В Чите схвачено жандармами двести восемнадцать человек… Григорович расстрелян… В Мысовой казнен Иван Новоселов, его расстреляли у вокзальной стены. Перед залпом он сорвал с себя шапку и крикнул жандармам:

— Смерть наша на вас и на детях ваших…

Он упал, но залп не заглушил его слов…

И Платону Михайловичу чудится, что не рассказ о своем брате он слышал, а сам видел его казнь — поднятую в руке шапку и худое, бледное с синевой лицо…

В вагоне совсем темно. Свеча догорела и погасла.