Восстание

— Чует, что про него беседу ведем, — сказал лобастый и спросил баргута: — А ты что, друг, из капиталистов будешь или из помещиков?

Баргут еще радостнее заулыбался и закивал головой.

— Цветет, — сказал лобастый. — Ну, ни дать ни взять, именинник… Улыбается…

— Юнкера в Иркутске тоже улыбались, когда мы их разоружали, — сказал Никита, вдруг вспомнив солнечный зимний день, широкий двор военного училища и юнкеров, сдающих черемховским шахтерам оружие. Они стояли строем, как на параде, и многие из них улыбались, словно были очень довольны, что расстаются с надоевшим оружием.

 — Тогда улыбались, а сейчас снова против нас войной пошли. Говорят, у Семенова их немало. Разберись тут, все они на одно лицо…

Лобастый потупился, будто застыдившись, потом поднял на Никиту посветлевшие глаза и сказал:

— Ты его, парень, с юнкерами не равняй, какой он юнкер. Да они ему враги вдвое, чем нам. Они его обманом против нас воевать заставили, подлецом стать заставили… Его и пожалеть не совестно…

Лобастый замолчал, закрыл глаза и долго чесал рукой небритый подбородок.

Кто-то открыл окно, и в вагон легким прохладным ветерком ворвался воздух. Запахло студеной водой, клеем тополевых почек, молодой листвой берез и дымом паровоза.

Раненые приумолкли и, отдыхая после беспокойного разговора о японском десанте, смотрели в окна на безбрежную гладь прозрачной голубой воды.

— У них вся сила в обмане, — вдруг сказал лобастый, повернувшись лицом к Никите, и нахмурился. — На нем у них все стоит. Нашего же брата, рабочего человека, грабят, нашим же трудовым потом богатеют, нашим же братом воюют за свои барыши.

 — Он взглянул на баргута и прибавил тише: — Понять это надо, и он поймет…

— Поймет ли? — спросил Никита.

— Дай срок, поймет. А когда разберется, что к чему, он им своими зубами глотку перегрызет, не простит…

«Поймет ли? — повторил про себя Никита. — Может быть, и поймет… Только когда?»

Он повернулся к окну и стал смотреть на потянувшийся мимо лес.

Поезд шел медленно, а деревья подступали так близко к насыпи, что различим был каждый листок опушающихся берез.

Байкал остался позади, и справа открылась широкая многоводная Ангара. Кругом все было залито солнцем: и река, и яркая, точно дождем омытая, зелень берез, и желтые с синим гравием откосы насыпи, и сверкающие рельсы соседнего пути, и прибрежные камни, усеявшие берег.

В вагоне было тихо, словно все вдруг задремали под размеренный говор колес. Из купе санитаров доносилось спокойное постукивание игральных костей домино.