Восстание

Разве догонишь? Снегу намело сугроб на сугробе, хоть гачи подсучивай да бреди. Вот и отстали. Двое или трое вовсе ушли, а одного наши все-таки прихватили. Видать, человек он не здешний и троп от заимки не знал. Бежит, в снегу вязнет, а сдаваться не хочет, из нагана отстреливаться начал. Ну и наши по нему стрельбу открыли. Вот привезли… — Гурулев толкнул ногой скрипнувшие сани.

Тихон Гаврилович бросил в снег догорающую лучину, и она зачадила, скручиваясь красным жгутом.

Со всех сторон к саням снова подступила темнота.

— Дело важное, — сказал Гурулев. — Не иначе, из города разведка. Видать, готовят против нас карательные войска, а допрежде решили все разведать: куда мы путь держать станем, какие села нам помогают… Задумали нам покой дать, а потом врасплох захватить. Вот этого и послали. — Он опять толкнул ногой скрипнувшие сани. — А он, понятно, кулаков собрать надумал — без опоры ему никак нельзя, за всем один не уследишь…

— Где за всем одному уследить, — сказал из темноты Пряничников.

— Змея, — сказал Гурулев, — как пить дать заодно с ними была, иначе у нее в избе собираться не осмелились бы. И разговоры ихние все она слышала, не таковская, чтобы прослушать. Не будь она баба, да еще старуха, — прибавил Денис Трофимович, — за один ее волчий взгляд, ей-богу, еще там в степи шашкой бы рубанул. Глядеть на нее и то всю душу выворачивает, не то что ее побасенки слушать…

Прямых улик против Селиванихи не было, но Лукин решил все же выселить ее за пределы освобожденного партизанами района.

В ожидании решения суда Селиваниха сидела в мирской избе и к приговору отнеслась спокойно. Так же спокойно она села в сани и не проронила ни единого слова до самой заимки.

Она сидела, с головой укутавшись шалью, и казалась спящей.

Никита ехал позади саней и, как ни отворачивался, все время видел перед собой ненавистную ему спину самогонщицы, широкую, обтянутую рыжей шубой так плотно, что казалось, шуба не выдержит и лопнет по швам.

Под конвоем партизан Селиваниху подвезли к самому крыльцу заимки. Сани остановились, а самогонщица все сидела попрежнему, не поднимая головы и не открывая глаз.

— Приехали, — сказал Гурулев. — Слезай да поторапливайся. Время позднее, скоро смеркаться начнет. Самой будет хуже ночью скитаться.

Селиваниха медленно вылезла из саней и стала неторопливо подниматься на ступеньки крыльца.