Восстание

Видишь, уводят даже Тихона Гавриловича…

Никита посмотрел на солому и вдруг с удивительной ясностью представил себе, как старухи здесь, на этой самой разостланной соломе, станут обмывать то, что прежде было Анютой, потом оденут в самое нарядное ее платье и положат на стол, в ожидании пока сколотят гроб.

— Пойдем, — повторил Лукин и протянул Никите поднятую с пола шапку.

Они вышли на крыльцо. Небо опять, как вчера ночью, было усеяно разгорающимися к морозу звездами.

Два крестьянина у крыльца возились с принесенными для гроба досками, устанавливая их стоймя к стене избы. Снег под острыми обрезами досок скрипел и взвизгивал.

— Никифор, — сказал один крестьянин другому, — гвоздей пойди подлинше пошарь. Кабы тес был, а то едва не плахи. Этакий гвоздь не возьмет…

— Где же его, тес, нонче найдешь, ладно, что такими разжились, — ответил второй.

— Я и говорю, гвоздь подлинше надо…

Никита с Лукиным вышли за ворота. Никита обернулся. В единственном окне избушки Анюты теплился свет. Сквозь замерзшие стекла он, как сияние, расходился от черного круга в самой середине рамы.

В Иркутск Лена добралась только в самом конце рождественской недели — пришлось долго задержаться в Забайкалье.

В тот самый вечер, когда крестьянский обоз, в котором были и сани тетки Насти, входил в Читу, в центре города, в театре, произошло событие, по крайней мере на неделю всполошившее и японцев, и семеновскую гвардию маньчжурцев, и все войска гарнизона.

В театре во время спектакля, когда зал был затемнен, и на сцене в свете меняющих цвет прожекторов, поднимая выше головы ноги, отплясывали опереточные дивы, кто-то с галерки бросил три бомбы прямо в ложу самого правителя Забайкалья атамана Семенова. Одна из бомб разорвалась, грохотом разрыва до истерики напугала любовницу атамана цыганку Машу, японского советника заставила выползать из ложи на животе, а самого атамана осколки бомбы ранили в обе ноги.

Тревога поднялась в городе страшная. Все войска были вызваны в ружье.