Восстание

— У себя, у себя в избе и преставилась… Люди нашли, схоронили. Упокой господи душеньку ее, сироты… — Она взяла крынку в левую руку и правой набожно перекрестилась. — В избе-то ее, люди сказывали, после солдаты на постое стояли…

— А Берестневу ты тут не знавала? — спросил Василий.

— И Берестневу, милый, знавала, как же мне ее не знать… Только откочевала она отсюда, давно откочевала.

— Откочевала? — переспросил Василий, с надеждой вглядываясь в лицо старушки.

— Откочевала, милый, откочевала… Как война началась, так и откочевала…

— Да какая же она Наталья? — сказала старушка.

 — Александра, Александра Петровна.

— Я о Наталье спрашиваю, — сказал Василий. — Высокая такая из себя, молодая…

— Наталья, — в раздумье повторила старушка. — Наталья… Нет, не припомню. Да разве всех узнаешь, город-то не деревня… — Она вздохнула и пошла от Василия, бережно неся свою крынку, из которой выплескивалось молоко и белыми каплями падало на пыльную тропу.

Нагих вернулся к Берестневу.

— Умерла Василиса Петровна, — сказал он. — А о Наталье старуха ничего не знает.

Берестнев морщил лоб и пальцем тер небритый подбородок.

— Бесполезно… — сказал он. — Теперь ее по тюрьмам да на каторге искать надо…

— Лишь бы жива была, а то найдем, неправда, найдем… — упрямо сказал Василий и, вдруг заторопившись, быстро пошел по улице, так, словно уже отправился на розыски Натальи.

Все, что задумал верховный правитель, все было сделано: генералы были перемещены на новые должности, министры получили новые портфели, написаны были новые воззвания к народу, обласканный, награжденный и ода́ренный Гайда уехал во Владивосток, но все осталось попрежнему.

Дитерихс, вступивший в командование армией после Гайды, оказался не более способным, чем заносчивый чех, и белые войска продолжали отступать под все усиливающимися ударами красных; «правительство» осталось прежним и отставка монархиста министра Михайлова, по прозвищу «Ванька Каин», которым был принужден пожертвовать Колчак, не придала совету министров «демократической видимости», воззвания к народу не успокоили деревни — им никто не поверил и они только сильнее разожгли негодование крестьян; даже обласканный Гайда не смирился и, по донесению контрразведки, уехал к Тихому океану, затаив в душе злобу.

На фронте стало еще хуже — все генералы перессорились.