Возраст – преимущество

Решив, что стрельба заканчивается, скорее всего наши отошли уже, не верю, что немецкие солдаты смогли их просто убить, хотел уже было вылезать, но тут вновь рванула граната, да еще и рядом с левой дверью. Голова закружилась, появились пятна перед глазами и пропал слух, но взамен пришла боль.

«Неужели опять зацепили?» – мелькнуло в голове, и свет окончательно погас.

Очнулся я в знакомой уже палате, да и сестра, женщина преклонного возраста, оказалась знакомой. Я медленно покрутил головой и ощутил ужасный дискомфорт в области зрения.

Глаза не успевали за поворотом головы, и захотелось блевать. Крутило меня серьезно, да и боль в голове вдруг накатила такая, как будто мне на голову поставили тяжелый ящик и давят им.

– Ну, наконец-то, ох и напугал ты нас! – услышал я как сквозь вату, скорее догадался, читая по губам, чем услышал всерьез. Я глядел на женщину санитарку и никак не мог сфокусировать на ней взгляд, глаза просто не слушались.

– М-м-м, – кроме мычания, не получалось сказать ничего членораздельного, язык не ворочался.

– Не нужно, молчи, ты двое суток без сознания провел, думали уже и не очнешься, молодец, мальчик, выжил! – меня ласково погладили по голове, и тепло от рук санитарки потекло, казалось, прямо в мозг.

Болела голова, уже два дня прошло, как я очнулся после серьезной контузии и легкого ранения в голову, а боли не прекращались. Врач, уже известный мне ранее, объяснял что-то о последствиях после ранения и прочего, но мне с каждым днем становилось все страшнее. Я не мог говорить.

Вообще. Язык отказывался слушаться, я пытался и так, и сяк, но орган мне просто не подчинялся. Новости о нашей бойне на окраине города я узнал на второй день, то есть вчера. Причем узнал, как все прошло, не от доктора или кого-то из партизан, а от немцев. Мной наконец-то заинтересовались в гестапо, и пока я лежу в госпитале только благодаря врачу. Немцы поставили у дверей часового, чтобы я не сбежал, но увозить с собой пока не спешили. Все дело в том, что я им говорящий нужен, что толку от немого, а я не могу говорить, даже попытаться оправдаться не могу.

– Ждут, твари, когда сможешь говорить, но я думаю, ничего они тебе серьезного предъявить не смогут, иначе уже забрали бы, – рассуждал врач, приходя ко мне с осмотром.

И я был с ним согласен. Ну, правда, чего они могут мне предъявить? Я никого не убивал, никого не предавал, а то, что погибли полковник Бербок и, как выяснилось чуть позже, рейхсминистр Розенберг, просто стечение обстоятельств.