— Так а плачешь ты почему? Разве это плохо?
— Просто… просто когда ты человека любишь… ты перед ним… совершенно беззащитен.
Вот сейчас мне остро захотелось, чтобы эта диффузия прошла мгновенно. Мне хотелось забрать ее куда-то туда, себе, внутрь, чтобы она была там, где ее никто не обидит. И я точно понимал, о чем ее слова. Она любит маму — все-таки любит — но та эгоистично использует Леську. А я — я нет. И сам так делать не буду, и никому не дам."
"— Лесь… — я все же понял, что нельзя так долго лежать на ней.
И наша взаимная диффузия будет происходить и в том случае, если сверху будет Леся, а не я. Что я и сделал — подхватил ее и перетащил на себя. А потом обхватил ее обеими руками, пытаясь укрыть. Я ничем больше сейчас не мог ее укрыть. Конечно, Лесе не холодно. И одеяло лежит внутри дивана. Но мне было просто необходимо ее прикрыть. Укрыть. Закрыть, спрятать, защитить. Снова чувствовать, как она проникает внутрь меня. Под кожу. В сердце.
— Лесь… — я прижимал ее к себе сильно, и ничего не мог с этим сделать.
— Лесь. Это не наша история. Не про нас. Мы будем любить, заботиться и не обижать друг друга.
— Мы? — Леся резко подняла голову с моей груди.
— Мы, — я смотрел в ее яркие голубые глаза в обрамлении темных ресниц. И не мог насмотреться. Диффузия, надо же. Ну ты даешь, Егор Юрьевич. — Лесь, я тут в последние несколько минут все слово пытался подобрать. Не поверишь, то диффузию вспоминал, то уравнения Максвелла.
— Что? — еле слышно прошептала Леся. Она смотрела на меня взглядом, в котором ясно читалось опасение, что я внезапно двинулся крышей.
— Какая диффузия, Егор?
— Твердых тел! — я приподнял голову и крепко поцеловал в губы. — Я пока тупил, ты первая сказала. Придется догонять, — она хлопнула ресницами, а я ее еще раз поцеловал. — Леська, я тебя люблю. Люблю, и, как видишь, вообще не плачу от этого факта.
Сначала она молча смотрела на меня, потом со всего размаха шлёпнула ладонью по плечу, уткнулась носом мне в шею — и все же решила еще немножко поплакать.
Но эти ее слезы меня уже не пугали. Ухо только сильно вымокло. И шея. Но таким счастливым — с мокрым ухом и шеей — я себя никогда не чувствовал.
***А потом мы все же вернулись к любимой Лелькиной гигиене и сходили в душ. Ее оплошность исправить легко. Мою — не факт что вообще удастся исправить. Леся снова подняла волосы вверх, и я опять смотрел на кудряшки на ее шее. Интересно, она поняла, что я не воспользовался презервативом? Но я не стал ее об этом спрашивать.
