— Да, — кивнула Люба, взяла тетрадь, открыла рот, но учительница ее перебила:
— Выходи к доске и декламируй.
Любка вышла, как на заклание, с тетрадкой в руке. Зачем вызывать к доске? Для таких, как Минаев или Ниженко, это пытка. Или Джусиха просто нас так ненавидит, что издевается всеми возможными способами? Вряд ли она ставит целью закалить наш дух
— Настала осень, дождь пошел, и дети в школу.
Баранова засмеялась теперь уже в открытую. Джусиха прокомментировала:
— Классика, да, дождь пошел в школу.
Давай дальше.
Покрывшись красными пятнами, Желткова заозиралась, не понимая, чего смешного сказала, глянула в тетрадь и продолжила:
— И стало холодно утрами, а по ночам совсем мороз, и птицы стаями летают, грибы мы будем собирать.
— А наизусть выучить четыре строчки — не судьба? — проворчала Джусиха. — Я так поняла, это все?
Люба кивнула, теребя тетрадь в прозрачной обложке.
— Садись, «три» с натяжкой.
Стало обидно за Желткову: ей понадобилось гораздо больше сил, чтобы сочинить этот убогий стих.
И вместо похвалы она получила порцию презрения. Надо потом сказать, какая она молодец, Джусиха-то может пока не знать, что интеллектуальные способности Любы ограничены.
— Гайчук! — объявила Джусиха и впилась взглядом в Сашу. — К доске. Готова?
Подруга тоже покраснела, сутулясь, вышла к доске и принялась зачитывать литературную жертву нашей вчерашней игры в рифмы:
— Зима на севере прекрасна, ну а у нас она ужасна. — От отвращения у нее аж щека дернулась.
— Идут дожди и ветер дует, норд-ост бывает, что лютует. Солнца нету много дней, бывает, и по нему душа моя скучает.
Гаечка была не просто красной — пунцовой. Она стеснялась вслух произносить такие поганые стихи, когда знает, как надо правильно и красиво.
Или мне показалось, или на лице Джусихи читалось разочарование. Выходит, она подозревала Гаечку и рассчитывала сейчас ее разоблачить.
— Тут хоть рифма есть и ритм выдержан. Но сильно мало.
«Четыре».
Затем она вызвала весь наш ряд, разбавив нас Памфиловым, который оказался не готов и получил «лебедя». Я тоже получил «четверку», а последней довелось отвечать Анечке Ниженко, нашей скромнице и тихой троечнице. Вцепившись в свою юбку, она прошептала:
— Лес за дымкой тумана, город скрыт за рекой, сумрак лег на поляну, дремлет тихо, с тоской. Гладь зеркальная в речке воцарилась сейчас, а у нас на крылечке все темней час от час.
