Среди приветствий уже знакомых ей сыщиков из УТРО журналистка различила речь молодого носатого, с выпуклыми воспаленными глазами и запоминающейся крупной родинкой по центру верхней губы, младшего лейтенанта, занимавшего пост возле бака. Было очень шумно, пожалуй, как на оживленном базаре.
— Ты прикидывай, я вот тут, короче, стою, охраняю эти куски, которые в баке валяются, — усталым голосом вещал постовой своему коллеге. — Подруливает ко мне бабка с ведром, замерла, понимаешь, как памятник матери-родине, и на труп пялится.
Ну, я этому сразу особого значения не придал, мало ли, размышляю, бабулька в покойнике кого-то из знакомых, а может быть, любимого зятя угадала, а она вдруг берет свое ведро, вот так подымает и всю парашу прямиком мне на труп выворачивает. Я ей говорю: «Вы что, бабушка, вообще-то, соображаете, что здесь творите?» А она в ответ: «Ну что ты, сынуля, на меня ругаешься?» — «Да кто ж так делает, — я ей продолжаю, — это же, гражданка, как бы не из папье-маше сделано, это — натурально разрубленная женщина».
А она мне спокойным голосом отвечает: «Ну, она ведь, кажется, уже мертвая, правда? Вы ж ее теперь, наверное, никак не оживите? Что ей теперь от этого сделается? Мусор-то мне все равно куда-то надо выкидывать? Что ж мне теперь из-за ваших обрубков через целый квартал на больных ногах переться? Для чего еще, как вы думаете, здесь эти баки поставили? Всяко, наверное, не для ваших покойников! А у меня, кстати, в квартире даже дверь не закрыта, — того гляди, еще и ограбят или убьют, пока я тут с вами объясняюсь!»
Руссо, а вслед за ней и камера оператора заглянули в бак, который примерно наполовину был заполнен мусором, сверху которого лежали отделенные друг от друга части трупа.
Это были торс и голова. Сверху они действительно оказались неряшливо присыпаны скомканными газетами, окурками, заваркой чая и размякшей вермишелью. Тело лежало на спине, на нем виднелись следы истязаний и трупные пятна.
На коже различались непристойные рисунки и надписи. Соски на обеих грудях отсутствовали, а оставленные раны имели неровные края, живот был разрезан, а внутри него что-то блестело. Пальцы на неестественно вывернутых, возможно переломанных, руках были расплющены, словно по ним чем-то били или зажимали в тисках. Глаза у отсеченной головы оставались открытыми, потому что в веки были вставлены несколько спичек, не дававшие им сомкнуться.
