Время стрелять

Я — человек в любом своем проявлении. Я — человек в полном смысле этого слова. Я — человек как высшая мера всех вещей и понятий! Я — человек как венец творения! А вечное древо жизни растет, цветет и плодоносит, дабы мы с тобой, мой друг, как малые дети, радовались дарам природы, восхищались друг другом и были стойкими в борьбе. И еще я очень высоко ценю то, что сейчас нет кровавых распрей в сердце России!

Не стоит, поверь мне, униженно просить у судьбы благополучия и блаженства! Ведь земля не рай, а мы не ангелы, а строители нового мира, обновленной страны! И пусть моя трудная вдохновенная любовь светит, как факел в ночи, и живет во мне до конца моих дней, не давая изможденной (но все-таки молодой и мятущейся!) душе закостенеть или истощиться.

Если я больна или чем-то расстроена, я легко (без принуждения) поселяю тебя в своем живом воображении, и мне тотчас становится легче и светлей. Да-да, ты мой Светолей — я не ошиблась, — потому что ты льешь свет, и мне от твоего света светлее и теплее! Я мечтаю, чтобы ты хоть редко-изредка вспоминал о том, что ты любим, что ты — желанен, что ты — отец и сын, и это сознание неизменно ободряло бы тебя.

А я благодарна тебе за то,

О, девы иерусалимские, положите под сень смоковницы меня, напоите влагой медовой, угостите плодами мандрагоровыми: я хочу набраться сил и призвать к любви миллионы людей!

Микроавтобус серого цвета свернул с шоссе на узкую, малоприметную дорогу, по обеим сторонам которой густыми сине-зелеными стенами высились ели и сосны.

— Куда мы едем, Нестор Валерьевич? — раздался дрожащий голос Брюкина. — Зачем мы его убили? Мы в тупике, мы в полном тупике!

— А ты угадай, Илья Титанович! — подхрюкнул Загубин. — Вир фарен за своей Синей птицей! И не жалей его — он был плохим человеком! Как он тебя унижал, да он же тебя просто за человека не считал! А других?! А как он нам мало платил? Только все сулил золотые горы.

— Если бы нас сразу убили — было бы лучше! — Брюкин не удержал слез, которые вырвались из его абсолютно круглых глаз.