— Сказать тебе, что мой сын, знамени-итый актер, лечится от алкоголизма? Рассказать, раз уж он попросил у меня помощи? Сколько б ты на этом заработал?
Он порядком опьянел, а ведь я видел, что он выпил одну-единственную банку. Должно быть, многолетняя слабость.
— Сказать тебе, что моя дочка крутит с женатым священником — раз уж она доверила мне это с отчаяния?
Я фыркнул. Это опасно смахивало на финский любительский театр.
— Знаешь, Тарн, ты преувеличиваешь значение своих секретов. Последний пример будет представлять интерес, только если священник — педераст.
Он вскинул руку, указывая перстом на меня.
— А что у тебя за секреты? Что там такое ты не хочешь рассказывать насчет Юлле?
Я звучно вздохнул.
— Знаешь, не хочу больше говорить об этом паскудном деле, — сказал я тоном, который — я надеялся — не обидит его.
— Ага, — ответил Тарн. — Не хочешь говорить — ты, самый болтливый фотограф изо всех, какие когда-либо работали у нас в «Утренней газете». У тебя же каждый день новые проблемы из-за того, что ты не можешь держать язык за зубами.
Ты... вот как я скажу: у нас на двадцати четырех этажах до хрена всяких болтунов, но ты все равно самый-самый.
Вон оно, оказывается, как...
— Но теперь, знаешь, легавые принялись за дело, — продолжал Тарн. Удивительно, до чего он нагрузился. — Теперь тебе не отвертеться. Рано или поздно придется заговорить.
Взгляд его блуждал, он покачивался и тяжело дышал от жара. Волосы свисали мокрыми косицами на скулы, пот струился по острому носу, а карие глаза стали почти черными от злости.
И еще было видно, что ему очень хочется закурить.
— А следователи определят, что это было самоубийство, — сказал я спокойно.
— Ты что, обалдел?
— Вот увидишь. Ставлю тысячу, что будет самоубийство.
Тарн прошипел:
— Юлле убили. Ты это знаешь, и я это знаю. — Его худощавое туловище сотрясалось от ярости.
— Это еще надо доказать, — сказал я. — И доказательства должны быть убедительными для суда.
Он промолчал, но лицо его передернулось, и он смял пивную банку в руке.
Не надо было ему сидеть в вонючей бане и пьянствовать, когда умер один из его лучших друзей. Ему не досталось в жизни многое из того, чего было уже слишком поздно добиваться.
— Тарн, — сказал я, — ты старый, тертый уголовный репортер. Ты знаешь не хуже меня, как все это будет.
Он смотрел на меня, и в его глазах трепыхался страх. Ему сейчас, как никогда, была нужна сигарета. Но он упрямо повторил:
— Вскрытие покажет.
