Я, конечно, ни сам не полез, ни своих не пустил в драку, коты тоже сидели у ног, и у них трепетали ноздри, чувствуя запах крови, они изредка порыкивали. «Пусть сидят, – думал я, – там есть кому воевать и без нас». Но чувствовал я, что еще немного, и ополчение может дрогнуть и даже побежать, тогда, конечно, придется и пострелять, и мечом помахать.
Вдруг из-за далекого холма вылетели какие-то всадники, непонятно на чем, и понеслись в сторону схватки. Я приложился к монокуляру и разглядел людей, одетых в шкуры длинным мехом вверх и сидящих на больших буйволах с большими рогами, было их, на первый взгляд, пара тысяч.
Я с удивлением смотрел, как они врезались в строй нашего неприятеля и начали крушить его. Что было интересно, быки не оставались равнодушными: они кололи рогами противника и топтали его ногами. Даже мне был слышен вопль ужаса, раздававшийся в лагере врага."
"Через полчаса враги стали сдаваться, бросать оружие и снимать каски. Вот и закончился поход приверженцев Урху.
А вот в стороне океана все еще сверкало и гудело, правда не так уже интенсивно, да и тьма стала отступать, вернее сумерки, нет-нет да и пробивалось солнце сквозь мрак и черные тучи.
Начали сортировать пленных, одних налево, тех же, кого призвали насильно, – направо. Тут же организовывались трофейные команды, которые собирали оружие, брони, да и все, что припасла армия вторжения. Мы победили, и при этом малой кровью.
Через некоторое время в нашу сторону направился воин на огромном быке.
Его сопровождали десятка два таких же воинов, как он. Скорей всего, это был их командир. Они проехали от нас вдалеке, я-то был со своими людьми, и направились к палатке коннетабля, тот стоял и ждал их. Мне стало очень интересно, и я приказал подать мне коня, вскочил на него и тоже направился к палатке коннетабля. Когда я подъехал, то коннетабль и тот воин, что следовал впереди, уже скрылись в ней. Перед входом стояли гвардейцы герцога, а воины на быках охраняли палатку вторым кругом.
Я спрыгнул с коня, и гвардейцы расступились, а вот те, что были на быках или турах, недовольно зароптали. И вдруг я понял, что понимаю их, и не только потому, что Тариэль предоставил возможность понимать множество языков, а потому, что это был кентийский язык, какой-то неправильный и не совсем такой, как на родине Алекса, но все равно родственный. Я повернулся к возмущавшемуся больше всех.
