А на губах был привкус её кожи.
Хотел орать так, чтобы меня было слышно не только в прихожей, но и по всему дому, а потом очнулся.
Вокруг музыка долбила, била по ушам.
Она там с другим.
Навсегда моя и безумно чужая.
Я первым положил трубку.
Показалось, как будто бы песок в глазах. Ощутилось, как будто бы сердце на барной стойке.
Я рубашку скинул. Ты когда платье снимешь?
Всего лишь несколько слов, которые картечью пробили мне грудь.
Я потянулся, убрал мобильник за пазуху в карман.
— Эй, парень. — Хрипло произнёс я, толкая бокал по стойке, — повтори.
Он повторял до тех пор пока музыка не зазвенела в ушах, пока не стало абсолютно пьяно и хмельно, и на танцполе я, запрокинув голову орал и танцевал.
И какие-то девчонки вокруг крутились.
— Ну ты отжигаешь. Слушай, тебе сколько лет? Ты, блин, прям вообще огонь, —смеялась блондинка, прыгая рядом со мной на стул.
— Да какая, к чертям, разница? Я же не спрашиваю, сколько тебе лет. — Смеясь, отвечал я.
— А ты че такой весёлый? — В ответ долетало до меня от блондинки.
— Батей стал.
— Ого, блин, давай выпьем!
— В третий раз, — крикнул я, стараясь переорать музыку, девчонка захлопала в ладошки, подтянулись две её подружки, которые тут же сразу оказались в теме—Батей стал, батей стал, прикиньте. В третий раз, — хрипло сказал я, ощущая, что в груди давно не колотилось сердце.
Смеялся, веселился, хлестал бокал за один за одним.
— Любовница родила.
— Наконец-то, признался во всеуслышание, девчонки напряглись, но я махнул рукой.
Дерьмово, настолько дерьмово, что за бушующим огнём, за танцами, за алкоголем я прятал себя настоящего, того, кто загибался в темнице собственных грехов. У которого на руках висели кандалы.
Кандалами этими были ребёнок, рождённый сегодня.
Орать хотелось, срывая голос, снова врывался на танцпол, понимал, что в моём возрасте уже нельзя, нельзя так отчаянно веселиться, нельзя так отчаянно дуреть, а на самом деле я ведь просто сходил с ума.
А на самом деле я ведь просто не знал, что теперь делать.
Она же.
Она же была моей самой верной. Самой честной.
С именем её засыпал, с именем её просыпался.
А теперь она чужая.
И прав нет у меня приблизиться, и сил у меня нет для того, чтобы хоть на секунду снова прикоснуться к ней.
— ЭЙ, Альберт, — снова крикнула блондинка, — идём, идём, идём, здесь ещё есть алкоголь был.
