Всё начинается со лжи

И я пыталась отшучиваться, иронизировать над «воспалением придатков» — диагнозом, что уже поставила ей мать, уверяя, что мы обязательно разберёмся аднексит это или сальпингоофорит, воспаление яичников или маточных труб, но пробиться через броню в пять пачек маргарина так и не вышло. Поэтому пришлось пойти на крайние меры — отправить мать в гардероб и закрыть изнутри дверь кабинета на ключ. Она настойчиво тарабанила минут пять, потом её увела администратор объяснять, что это обычная практика: женщинам не нравится, когда во время осмотра заглядывают в дверь.

Но жалобу тётка всё равно накатала.

— Нет, нет, — неожиданно улыбнулся Слав Славыч, — над её кляузой я знатно посмеялся. Ты ответила прямо как Зильберманн. Слышала эту шутку старого одессита? «Что вас беспокоит? Яичник?! Беспокоить могут боли, кровотечения, отсутствие денег, отсутствие любовника, а яичник беспокоить не может».

Слышала. Тысячу раз. Но всё равно улыбнулась в ответ. Только, если дело не в жалобе, тогда остался вопрос: что я здесь делаю?

— Пашутина? — осторожно спросила я.

Но тут подозрительно нахмурился директор.

— А что не так с Пашутиной?

— Да вроде всё так, — напряглась я. — Анализы подтвердили беременность. Уровень ГХЧ для её срока низковат, но никаких вопросов ни у кого не возникло.

— … счастлив? — поправил он бабочку на шее, словно она давила.

— Что? — не расслышала я первое слово.

— Жених, говорю, счастлив? Уже готовится к свадьбе?

— Понятия не имею.

— Неужели он с тобой не поделился? Или она? — недобро прищурился он.

— Львовна говорит вы с Пашутиной больше получаса секретничали, чай пили, что-то бурно обсуждали.

— Её яичники мы обсуждали, — встала я, и намёк Когана мне совсем не понравился. Он не поделился? Он? — Простите, Станислав Владиславыч, но, если у вас всё, можно, я пойду. Ребёнок заболел, всю ночь не спала, работы много.

— Нельзя. Сядь! — как обрезал директор, тряхнув седой головой. Пришлось подчиниться. — Я позвал тебя не за тем. А вот за этим, — он протянул мне телефон.

О, чёрт! Я закрыла лицо рукой, словно хотела спрятаться от самой себя.

Но разве от себя спрячешься. А на экране как раз светилась моя фотография, где была сцена как на кадре из фильма «Дорогой Джон», только не под дождём, и целовал меня не Ченнинг Татум, а Павел Верейский.

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Я прикусила губу.

— Можешь полистать, — холодно сказал профессор. — Там ещё много любопытного.

— Спасибо, — не глядя на него, вернула я телефон. — Я там была. Мне всё понятно.