Делаю вдох, опасаясь, что ничего не почувствую, но, к счастью, вместе с неотступным туманом вдыхаю знакомый аромат мужа и чистого наглаженного до скрипа белья. А я терпеть не могу гладить…
Сгибаю колени и, почти касаясь их лбом, сворачиваюсь в клубок. Я знаю, что смерть неизбежна. Я знаю, что сделала все, чтобы ее отсрочить. Но я не могу… хоть убей, не могу не переживать, когда моих стараний оказывается недостаточно. Когда я проигрываю костлявой старухе с косой при самых высоких ставках…
Слез нет. И нет сил… Только жжет в глазах и за грудиной.
Я зажмуриваюсь. Убеждаю себя, что завтра будет лучше. Да, наверное, будет! Но как пережить эту ночь?
— Эй! Тат… Все нормально?
Молчу. Кажется, начни я говорить — уже ничто меня не остановит.
— Ну, что такое? Иди ко мне…
Клим обходит кровать, забирается с другой стороны. Ложится высоко на подушки и подтягивает меня к себе на колени.
— Там гости, — пищу незнакомым голосом.
— Ничего. Не маленькие. Разберутся.
Качаю головой, но так же упрямо прячу лицо в ладонях.
А он молчит. Видимо, просто не знает, что делать с женщиной в истерике. Вряд ли кто-то из его бывших их себе позволял.
— Я сейчас… сейчас немного отойду… И все опять станет нормально. Правда.
— Что станет? Когда станет? Ты можешь мне объяснить, что с тобой? Я не смогу тебе помочь, пока не узнаю, что случилось!
В голосе Клима проскальзывают нотки раздражения. Но даже в таком состоянии я понимаю, что злится он не на меня, а на собственную беспомощность. Я так хорошо его знаю, господи! Это даже как-то противоестественно.
Заставляю себя подняться с его колен. Сажусь, поджав под себя ноги, и, обхватив предплечья руками, шепчу:
— Я потеряла пациента. Маленького красивого мальчика… Я его потеряла.
— О, черт… Тата… Иди ко мне!
Не хочу, чтобы он меня жалел. Хотя… кому я вру? Хочу! Очень даже… побыть, для разнообразия, слабой.
— Нет, ты не думай. Я в порядке…
— Да я уж вижу, в каком ты порядке!
Будто не слыша его, продолжаю:
— Сейчас, только отойду… Мне нужно немного времени, и все будет хорошо.
Сашка с Кирой торт принесли… я порежу!
— Сядь! — рявкает Клим и, в противовес собственным интонациям, необычно нежно, в который раз за этот вечер, вновь обхватывает меня за плечи. Поднимаю ресницы, ловлю его взгляд и тут же отвожу глаза. Туман вокруг такой плотный, что никто не увидит моей слабости. Да, никто не увидит… С ресниц срывается одна крупная капля. Стряхиваю ее пальцами. Клим сглатывает. Наверное, никто из его бывших при нем не ревел.
