Все способные держать оружие…

За то, кто к кому присоединится: Россия к Сибири или наоборот. И прочее вокруг этого.

– Воюю с террористами.

Я поймал на себе взгляд Вероники, повернулся к ней. Лицо ее посерело, глаза неподвижно смотрели на меня.

– Кому? Тебе? Мне? Зачем?

– Он офицер, Верка, – сказал дед. – Ты уж не это…

– Офицер… – она судорожно вздохнула и быстро, почти бегом, бросилась из дома.

– Подожди, Игореха, не бегай за ней, – поймал меня за руку дед.

 – Лучше послушай-ка меня. На шоссе не суйся. Вон тот лесок видишь? За ним деревня, Санино. За деревней начнется насыпь, узкоколейка там была, рельсы сняли, так что ехать по ней можно. И ведет эта насыпь через Поречье до самого Звенигорода. А там уж…

– А то лучше спрячешься тут где-нибудь?

– Сам видишь – не получается. Надо двигаться, надо шевелиться.

Дед хотел еще что-то предложить, но только сморщился и махнул рукой – слабо, беспомощно…

– Господин полковник!.

.

– Да. Да, все понимаю. Не дело… И вернулась Вероника. Другая. Непохожая на все прежние. Другое лицо… я никогда не видел таких лиц.

– Ты только не исчезай совсем, – сказала она. – Ты появляйся иногда, хорошо?

Мне вдруг сдавило горло, и я долго ничего не мог ответить.

Как я ни крутил, как ни прикладывал фирменные заплаты, ничего не получалось: разрез был слишком велик.

Оставалось пройтись вдоль дороги и поискать брошенную дырявую камеру: вряд ли я один, кто пострадал на этой промоине. Похоже, когда делали насыпь, в нее схоронили всякий военный мусор: я, например, напоролся на зазубренный осколок бомбы или крупнокалиберного снаряда. Так, в поисках подножных запчастей, я прошел метров сто пятьдесят – и наконец увидел то, что нужно. У жерла дренажной трубы, полуутонувшее в грязи, виднелось колесо от трактора. Я стал спускаться вниз – и тут сзади раздался вой автомобильного мотора.

Это был полноприводной «хейнкель-ягд» ядовито-желтого цвета. Выцарапавшись из промоины, он остановился. Открылись двери, вышли двое, огляделись по сторонам.