Все способные держать оружие…

Прошла большая серия дез: будто бы Гринсгаузен передал Сибири документацию по ультрацентрифуге для разделения урановых изотопов (он так и сидел бы до сих пор, если бы не умер от лейкоза), и будто бы где-то в пустыне Намиб наши егеря захватили трейлер с обогащенной урановой рудой (трейлер действительно пропал, правда, без нашей помощи – но очень кстати), и будто бы некие мыслимые люди за немыслимые деньги везде, где только можно, скупали плутоний, и даже загрузили в глубокую шахту и подорвали полторы тысячи тонн аммонита, – и Тарантул потом, очень довольный собой, говорил, что атомная бомба, существующая только в головах противников, сдерживает их не хуже настоящей, а обходится раз в сто дешевле… поэтому, слушая его, я все старался понять, в чем же заключался истинный смысл операции, – но так, конечно, и не понял.

Не понял до сих пор.

– Ах, это невозможно, – сказала Р-147, – я не понимаю – быть таким бесчувственным… я не понимаю.

Она села, замерла на минуту – будто внезапно и глубоко задумалась, – потом быстро шагнула ко мне и забралась под плед. Это невозможно, шептала она, это невозможно, это… Да, подумал я, невозможно… а если невозможно избежать насилия, расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие…

Криволапов поднял руку, и я как был, так и замер. Задние тоже замерли. И тогда стал отчетливо слышен хруст веток – впереди и справа.

– Hi, – сказал он. – How are you, fellows? Ответом был невнятный возглас.

– Егеря мы, егеря, – ткнул он себя в нашивки, исчерпав запас английских слов. – Егеря, understand? Зден, ты же болтаешь по-ихнему, иди сюда… Яковлев, Аздашев – прикрываете.

Я встал. Зрелище открылось безотрадное. Под кривой Г (здесь все кривые, но эта как-то особенно) елью лежали трое, обмотанные грязными окровавленными бинтами, а четвертый стоял над ними, скрючившись и расставив руки, грязный, тощий, в раздавленных очках…

Первым делом я осмотрел раненых. На скорую руку, понятно. Их истыкало осколочками «погремушки». Досталось в основном ногам.