Все способные держать оружие…

Генератор, почти отделившийся от корпуса и державшийся на каких-то металлических нитях, казался головой на свернутой шее. Я вплыл в проход между стеной дома и брандмауэром и увидел женщину. Женщина, одетая странно: в светлый, расшитый блестками халат и овчинную безрукавку, – сидела на корточках, привалившись спиной к стене, и пела: а-а, спи-усни… это могло бы сойти за колыбельную, если бы не звучало так громко и отчаянно. В руках, обняв, она держала релихт.

Очевидно, мой. Горел зеленый индикатор полной зарядки. Крепкие вещи делают в Сибири, крепкие, надежные… очень опасные… Женщина не видела меня.

Я встал так, чтобы ни при каких обстоятельствах не угодить под луч, и стал потихоньку отбирать у нее оружие. Она долго не замечала этого и продолжала тянуть свое: я котище-коту за работу заплачу… Я уже отошел на несколько шагов, когда она обнаружила, что руки ее пусты. Она замолчала и несколько секунд сидела молча, потом посмотрела на меня, мимо меня, на небо, на свои руки. «Женя, Женечка мой!» – крик ударил меня в лицо, я повернулся и поковылял к воротам, боль опять раздирала все тело, еле протиснулся между скрежещущими створками, я уже думал, что скрылся от этого крика, но он догнал меня: «Женечка мой, Женечка, сыночек!» – я уже бежал какими-то переулками, проходными дворами, спасаясь, но бесполезно:

«Же-е-еня-а-а-а!!!» Наконец крик отстал, затерялся, угас.

Я стоял на каком-то перекрестке, под алюминиевым небом, среди безликих и слепых домов, у которых нельзя было сосчитать этажи, в городе, в котором я никогда не был.

Деловитые егеря в комбинезонах цвета ночи и с автоматами наизготовку носились по этому городу, как крысы по лабиринту, у них было задание и была цель, а я стоял на проклятом перекрестке, не имея ни цели, ни средств для ее достижения. А главное – плотная пелена перед глазами, перед внутренними глазами…

Постой. Средств для достижения – чего?

Цели? Осталась еще какая-то цель?

Может быть, именно цель-то и осталась…

Впереди, кварталом дальше, пылала, выбрасывая зеленоватые языки пламени,

«иерихонская труба», а ближе ко мне, наполовину въехав кормой в витрину, стоял танк.

Ствол его пушки был направлен точно в костер, и я подумал, что хоть в одном экипаже нашлись настоящие мужики. Все люки танка были открыты, из водительского доносились бессильные рыдания. Вылазь, сказал я, вылазь, говорю!

Дяденька, не тронь! – голос был совершенно мальчишеский. Не трону, не трону…

Вылез совершеннейший пацанчик, мне до подмышки, чумазый и зареванный.