Все твои совершенства

Раз, два, три, четыре, пять…

Пятнадцать секунд он сидит вот так. Пятнадцать секунд страха.

Или сожаления. Не знаю, что он чувствует.

Войдя, он не сразу замечает меня. Он идет через гостиную, направляясь на кухню, которая ведет в нашу спальню. Он почти доходит до кухни и, наконец, видит меня.

Я подношу бокал ко рту. Выдерживаю его пристальный взгляд и делаю еще один глоток. Он молча наблюдает за мной. Наверное, гадает, что я делаю, сидя в темноте. Одна. С вином. Он переводит взгляд с меня на окно гостиной. И понимает, что отсюда его машина видна как на ладони.

И я могла прекрасно видеть, что он проделывал, сидя в машине. А теперь он задается вопросом, видела ли я, как он стирал ее следы с губ. С шеи. Как поправлял галстук. Как прижимался головой к рулю. Со страхом. Или сожалением. Он не смотрит мне в глаза. Вместо этого он смотрит вниз.

Я почему-то стараюсь, чтобы вопрос не прозвучал злобно. Я говорю тем же тоном, каким спрашиваю, как у него прошел день.

Несмотря на мой дружелюбный тон, Грэм не отвечает.

Он медленно поднимает глаза, пока не встречает мой взгляд, но продолжает отрицать все молча.

Я чувствую, как у меня сводит живот, словно меня физически тошнит. Я потрясена тем, как сильно его молчание злит меня. Потрясена тем, насколько наяву это больнее, чем в самом кошмарном сне.

Я не думала, что это может быть хуже кошмарных снов.

Я кое-как встаю, все еще сжимая свой бокал. Мне хочется его бросить. Не в мужа. Просто швырнуть во что-нибудь. Сейчас я ненавижу Грэма всеми фибрами души, но все же не виню его настолько, чтобы швырять в него бокалом.

Если бы я могла запустить им в себя, я бы так и поступила. Но это невозможно, поэтому я бросаю бокал в нашу свадебную фотографию, висящую на стене в другом конце комнаты.

Бокал с вином ударяется о фото, разбивается, стекает кровью по стене и по всему полу, я повторяю:

– Как ее, черт побери, зовут, Грэм?!

Мой голос больше не звучит дружелюбно.

Грэм даже не вздрагивает. Он не смотрит на фотографию, не смотрит на кровавый пол под ней, не смотрит на входную дверь, не смотрит себе под ноги.

Он смотрит мне прямо в глаза и говорит: «Андреа».

Произнеся ее имя, он отводит взгляд. Он не хочет видеть, что делает со мной его беспощадная честность.

Я вспоминаю день, когда мне предстояло встретиться с Итаном после его измены. Когда Грэм взял мое лицо в свои ладони и сказал: «Худшее, что мы можем сейчас сделать, Квинн, это проявить эмоции. Не злись. И не плачь».

Тогда все казалось проще.