Всегда лишь ты

– Ты получил от меня ровно столько, сколько тебе было нужно, – отвечает он. – И я тобой очень доволен.

– Вы ушли от мирской жизни навсегда? – всё же решаю спросить. Уж больно распирает от интереса.

– Кто знает... На то нам и дан выбор. В этом и заключается внутренняя свобода, а уж как ею распорядиться каждый решает сам. Главное, в итоге найти свою дорогу.

– А если когда-то ошибся и свернул не туда?

– Человеку свойственно ошибаться, Картер. Всегда можно вернуться к развилке и найти верный путь, – невозмутимо отзывается он.

– Держи, это тебе.

Замечаю у него в руках нечто белое, прямоугольной формы.

– О, чужие дела на то и чужие, чтобы не совать в них старый, длинный, морщинистый нос.

Забираю у него конверт.

– Оставлю тебя, пожалуй, – деликатно сообщает он и уходит, а я ещё долго гипнотизирую предмет, который держу в руке.

Отчего-то становится и тревожно, и волнительно, и страшно одновременно. Просто так вести из большого мира не приходят.

Вздыхаю. Пальцы открывают конверт и неумолимо ныряют внутрь. Достаю содержимое и подсвечиваю нечто, похожее на открытку, зажигалкой.

Единственной безделушной вещью, уехавшей со мной, даже несмотря на то, что с куревом я в завязке.

Это не открытка. Фотография. И когда вижу, что на ней изображено… сердце, грохочущее за рёбрами, едва не останавливается.

Потрясённо и шумно выдыхаю.

В груди стремительно разливается тепло. На губах блуждает растерянная улыбка. Идиотская совсем, но с морды лица её сейчас точно ничем не стереть.

Поверить не могу, что она это сделала!

Жадным взглядом разглядываю свой додж.

Как новенький, клянусь! Стоит себе весь такой важный и деловой. Лаковое глянцевое покрытие блестит от солнца, выглядывающего из-за массивных скал Гранд-Каньона. Новенькие литые диски. Чернёная резина.

Переворачиваю фотку другой стороной, но вместо строчек на обороте нахожу лишь дату. Свежую дату…

Почти двое суток. Ровно столько я добираюсь до Флагстаффа. И всё это время мучаюсь от неизвестности.

Вспоминаю, как Она плакала, когда я уезжал, и снова ощущаю болезненный укол совести.

Оставлять её было адски трудно, но мне нужно было самостоятельно справиться с тем, что со мной творилось. Чувство вины за смерть маленького ребёнка. Ощущение собственной беспомощности. Тогда я ещё не знал – останусь ли инвалидом, сумею ли вернуться к своему прежнему состоянию, про спорт вообще молчу… Всё это давило и угнетало. Слова, брошенные Забини в порыве гнева, день за днём кислотой разъедали душу.

Этого я допустить никак не мог.