Он вывернул шею и скептически на меня воззрился.
— То есть связать и отхлестать — это с какого-то перепугу не подчинение?
— Связывать я и не собирался.
— Ах, ну, тогда, конечно, совсем другое дело.
— Тоби, решать в любом случае тебе, всегда. Но, думаю, все упирается в то, в чем по-твоему заключается доминирование и подчинение: в действиях или в людях.
Он помолчал и ответил:
— Ну, наверное… власть у того, кого ты ей наделяешь. — Он опустил глаза на плетку, опасливо ее оглядел. — И как ты это себе представляешь? Я… Я, честно сказать, боюсь боли, как последняя тряпка.
— Больно не будет. Наоборот — я сделаю так, чтобы ты испытал наслаждение.
— От порки?
— Обещаю.
Он вздохнул и пихнул плетку в мою протянутую ладонь."
"— Блин, у меня точно крыша поехала.
— Спасибо. Можно снять с тебя халат?
— Давай, — кивнул он, чуть помедлив.
Я развязал узел и стянул с плеч тяжелую ткань, которая кучей свалилась на пол.
В комнате не было холодно, но обнаженный Тоби инстинктивно поежился и посмотрел на меня чуть округлившимися глазами, которые, вдруг понял я, при дневном свете оказались голубыми, как у котенка.
— Что-то я сейчас, — сказал он, — не чувствую себя особо доминантным, чтоб ты знал.
Бросив плетку, я притянул его к себе и поцеловал. Сначала губы, потом шею, плечи, ключицы — мягкое и незыблемое восхваление, которое напомнит, что это я ему служил, души в нем не чаял и все, что хотел — лишь доставить удовольствие.
Когда он возбудился, тяжело задышал и опять начал ежиться, но уже совсем по другим причинам, я развернул его лицом к стене, уперев в нее ладонями.
Он простонал, практически жалобно проскулил, и вздыбил плечи, теряя энтузиазм прямо у меня на глазах. Накрыв его собой, я ласкал и любил Тоби руками и ртом, пока скованность не ушла, а его тело не стало теплым и податливым под моими прикосновениями.
Кажется, он даже не заметил, когда я отстранился, чтобы поднять с пола плетку, но стоило хвостам медленно проехаться ему вверх по спине, как он вздрогнул и шумно выдохнул.
Какое-то время я продолжал так водить, чтобы дать ему привыкнуть к ощущению замши на коже, к весу и шершавости ремешков.
— Ты знаешь, куда можно бить?
— Ага. — Его голос был глубоким и хриплым от наслаждения. — В инете все написано. Спина, задница, нельзя по позвоночнику и почкам.
Я уже давно не держал в руках плетки, а не хлестал ею кого-то и того больше. Но она удобно лежала в ладони — знакомый вес, ожидаемый ход.
