В итоге нам приходится помогать, против чего он, кажется, и не собирается возражать, а только опирается на Лори, пока я застегиваю на нем рубашку и стараюсь не думать об его охерительно гладкой коже. Джаспера словно сама природа сделала для того, чтобы мучить.
Я еще в жизни не видел никого, кто бы так напивался. Как будто по нему и не скажешь, что бухой, а он — в зюзю, если вообще понятно, что я пытаюсь сказать. Это такое полное, холодное, пустое опьянение.
И мне было бы его жаль, да только все слишком запутано.
Стоит нам привести Джаспера в полуодетое состояние, как он тут же кульком падает обратно в кресло, словно в его теле нет ни единой кости.
— Лучше ты, чем я, — протягивает мне Лори свисающий с ладони белый галстук-бабочку.
Остается только вздохнуть. Да, не хочется снова смотреть, как Лори насилует галстук, но и в близкий контакт с Джаспером входить желания нет. Мало ли, вдруг мне… ну… понравится."
"Я пробую завязать из разных приличных позиций — нагнувшись над ним, стоя за креслом и так далее, но ничего не получается.
И хотя Джаспер молчит, я прямо чувствую, как в нем собирается туча издевки, как будто он дождется самого неподходящего момента и выльет на меня всякие: «Ох, право, не утруждай себя».
Нет, на хрен, все на хрен. И я залезаю к нему на колени.
— Пожалуй, лучше я сам, — вальяжно протягивает он, — если на большее вы не способны, иначе мы просидим здесь до утра.
— Тоби, какого хрена? — Лори. Серьезно возмущенный, судя по голосу. — Слезь с него.
Не обращая внимания на обоих — потому что я завяжу этого поганца, правильно и прямо сейчас — я хватаю Джаспера за его кудри мальчика из церковного хора, закидываю галстук ему на шею и завязываю.
Образцово-показательно. Образцово, вашу мать, показательно.
А затем покидаю борт каравеллы ее величества «Наклюкавшийся мудила» и жму на кнопку пульта у себя в нагрудном кармане, потому что меня задело это Лорино «какого хрена» и еще потому… потому что хочу, чтобы знал, что для меня есть только он, он один. А других способов сказать нет.
Он делает резкий вдох. Напрягает плечи, сжимает ладони и хмурит брови. Но Лори и по жизни довольно хмурый и напряженный мужчина, так что не думаю, что кто-то еще заметит разницу. И это так возбуждает — охренеть просто. Ведь я-то знаю, что под выверенной позой и (вроде как) спокойным выражением лица он страдает — от наслаждения и стыда одновременно — и что часть его это ненавидит, а часть — обожает, но ни то, ни другое не важно, поскольку делает он это все для меня.
