Мой самый худший кошмар, вот так брошеный в лицо скорбящим ребенком: приехать на место страшных разрушений и обнаружить не проблему, которую нужно решить, а тело любимого человека.
— Тоби, не вздумай даже шутить…
— Я не шучу. У меня реально нет ни одного способа с тобой связаться. У тебя ни разу не дошли руки поделиться хоть какими-то контактами. Потому что мы всегда встречаемся на твоих условиях. У нас все всегда на твоих условиях.
Боже мой. Я заслужил каждое слово. Он остался совсем один в горе, когда я мог бы — должен был — быть рядом, и вина за это лежала целиком на мне.
Целую неделю метался от того, что не знаю его номер телефона, и мне даже в голову не пришло, что у него нет моего.
— Ради бога, про…
— Если начнешь извиняться, я заору. — Он взглянул на меня сверкающими от непролитых слез и затянутыми тенями глазами. — Мой дед умер, Лори. Человек, которого я любил больше всех в мире. А я все похороны думал о тебе. Как больной.
Если ему не нужны были мои сожаления, может, он примет хотя бы сочувствие?
— Не больной.
Похороны… есть похороны. Скорбь есть скорбь. Здесь не существует никаких правил о том, что ты должен чувствовать или о чем думать.
— Да иди ты на хер, не в этом дело.
— Знаю. — И я, можно сказать, был даже в каком-то смысле рад принять на себя удар его злости и не пошатнуться. Что-то для него таким образом сделать. — Дело в том, что я не поддержал тебя.
Он все сплетал и расплетал пальцы.
— Ну, хоть это понимаешь. Но почему всегда я?
— Что почему? — Теперь казалось неправильным нависать над ним, поэтому я присел на корточки и сцепил руки.
— Почему я всегда должен обо всем просить? Почему ты никогда просто не… даешь… и не предлагаешь?
— Прости, что не был тогда с тобой рядом, но я же не телепат. И не знал.
— Да, но ты никогда и не спрашиваешь. А знаешь, как охеренно трудно всегда быть тем, кто просит? Почему это мне вечно приходится выкатывать тут свое сердце, как, блин, стеклянный шарик? — Его голос стал громче и надломился. — Твою мать, как я должен понять? Откуда?
— Что понять? Что я буду рядом? — Я постарался говорить спокойно, но в его неуверенности крылось что-то неожиданное и так же неожиданно больно ранящее.
— Тоби, милый, да разве можно сомневаться?"
"И снова этот холодный, пронзительный взгляд.
— А ты никогда не давал повода поверить.
Его слова вонзились в меня осколками стекла.
— Так… так нечестно.
— Ну, так и ты тоже нечестен.
Я понятия не имел, как ответить. Все сказанное было правдой: я вел себя нечестно.
