Она уплывает, и я остаюсь один на развалинах моей кухни. Пытаюсь сложить заказы в зависимости от того, как и откуда они прилетели, но это бесполезно. В итоге я просто начинаю с того, который могу прочитать, и пускаю его по держателю для счетов, словно таким образом хоть чуть-чуть контролирую происходящее.
Говорю себе: «Спокойно, все по порядку».
Да только для порядка скопилось слишком много всего, и оно прибывает быстрее, чем я успеваю с ним разделаться, а значит… Я точно не смогу взять ситуацию под контроль. Еще не начал, а уже все провалил.
И еще я странно себя чувствую — будто мне одновременно холодно и жарко, а дрожь все не проходит, что конкретно не дело, если тебе надо готовить еду. Вот только выбора у меня все равно нет.
«Все по порядку.
Английский завтрак. Так. Это я могу».
Мою руки, разогреваю гридль… и тут понимаю, что где-то половина нужной мне утвари грудой лежит под пятнадцатисантиметровым слоем уже остывшей воды в одной из раковин из нержавейки.
Вашу ма тьва шума тьва шума тьва шума ть.
Я пытаюсь что-то вымыть во время готовки, но получается, что только кое-как делаю и то, и то. А из раздатки приходит все больше заказов, а Руби не помнит, как пользоваться кофемашиной, и я роняю стопку тарелок, а времени убрать осколки нет, так что приходится просто ногой отгрести их под один из столов. А пока у меня голова болит об этом, подгорает яичница, что, вообще-то, еще надо постараться сделать, потому что, ну блин, Тоби, долбаная яичница же. И соскребая ее с гридля в сплошном потоке жира и угля, я вдруг начинаю рыдать и поливаю слезами чей-то завтрак, когда Стиви — один из наших постоянных посетителей — заглядывает ко мне и весь такой: «Вижу, ты уже на пределе, сынок» — и говорит, что придет завтра.
Знаю, он хочет как лучше. Хочет помочь.
Но я потерял клиента. Потерял, на хер, клиента.
И не могу перестать плакать.
В итоге я сбегаю в дальний угол кухни, заползаю под одну из рабочих поверхностей, где мы храним канистры промышленных размеров с майонезом, кетчупом и горчицей, и делаю себя как можно более мелким и незаметным.
Таким, чтобы вообще исчезнуть, как в тот плохой год в школе, когда все узнали, что я гей.
Даже не знаю уже, можно ли считать то, что со мной происходит, плачем. Слезы есть, да, но в основном это что-то непонятное и шумное и по звуку больше похоже на икоту, и чем дальше, тем дольше оно длится, хотя мне уже больновато, потому что во рту и в горле пересохло и никак не получается нормально вдохнуть.
