А может, если взять схемы эволюции динозавров и справочные таблицы по окаменелостям — палеонтологом. Был здесь и постер о биоразнообразии глубоководных видов у берегов западной Австралии, плакат с рыбами-ангелами от National Geographic и изображение кораллового рифа в разрезе, оставшиеся от, вероятно, его периода морского биолога.
Ох, Тоби. Тоби.
Менее поддающимися классификации оказались постер обложки сборника произведений Дороти Паркер, изданного Penguin, кадр Фреда Астера и Джинджер Роджерс, который я вспомнил из «Времени свинга», концертная афиша Руфуса Уэйнрайта — «5 ночей бархата, гламура и вины в Королевском оперном театре» и цитата из доктора Сьюза: «Вот всамделишная правда — ты сегодня самый Ты.
И Тебяшнее созданья в целом мире не найти»[36]. И наконец то, что оказалось фрагментом с изображением Святого Себастьяна из полиптиха Аверольди Тициана — о чем я узнал только благодаря подписи внизу. Где весьма мускулистый, слегка варварского вида Себастьян мучился от пронзившей его стрелы.
Могу понять, почему он нравится Тоби.
Я разулся и сел по-турецки на диван, разглядывая репродукцию и гадая, смотрел ли и он на нее в мечтах о коленопреклоненном мужчине и томился от желания испытать все по-настоящему. Я залез в карман и проверил телефон. Никаких сообщений. Никаких пропущенных звонков. Попробовал еще раз набрать Тоби и снова услышал только запись его голоса, сидя здесь, в его пустой комнате.
Время текло медленно. Небо в скошенном потолочном окне Тоби окрасилось в жемчужно-серый.
В конце концов я прилег. От подушки пахло его средством для волос.
Я подумал, что мог, наверное, сейчас заплакать, но побоялся, что его мать сочтет это за мешающий работать шум, поэтому просто стиснул его медоеда и стал ждать, когда Тоби меня найдет.
Я оказываюсь на пороге комнаты деда еще до того, как вспоминаю, что теперь это уже не его комната.
Дверь слегка приоткрыта, и это как раз и не дает мне ворваться к неизвестным людям. Ощущение, будто смотришь на Нарнию или что-то вроде того.
Незнакомый мир, полный чуждых вещей, когда я привык считать его дедушкиным. Нашим.
В кровати кто-то спит. Тщедушное очертание человека, слишком слабое и поверхностное дыхание. Я узнаю этот рваный ритм. Так дышишь, когда твое тело думает, что каждый вдох может оказаться последним. А рядом сидят и держатся за руки две женщины. Одна дремлет в позе «трындец, как же завтра шея болеть будет», а вторая уткнулась в читалку.
