Я получал столько наслаждения, просто стоя на коленях и позволяя ему прогибаться, и тереться, и трахаться об меня, слушая, как он заходится стонами и не смолкает, как будто теряет рассудок.
Вот бы еще увидеть его — потного и взъерошенного, исступленно извивающегося на моем языке.
Но я все равно чувствую, слышу, пробую на вкус.
И вкус у него кисло-сладкий и родной — просто стопроцентного Тоби.
Он выдыхал едва членораздельные ругательства, но они падали на меня как поцелуи. Было больно — запястьям, челюсти, коленям, мошонке, члену — больно за него, больно от того, как мне его хотелось.
Но главное — это ощущение: как он касался меня, как дарил эту боль, как гладил, не притрагиваясь, превращая пустоту над кожей в ласку.
— Блин, вот бы иметь еще одну руку… У меня ж член сейчас… А, з-зараза… Лори…
Внезапно звуки сменились тишиной и неподвижностью. Потом он содрогнулся, издал самый сиплый, самый надломленный вскрик, что я когда-либо слышал, и… и… Не могу сказать точно, что дальше произошло, но он оказался у меня на коленях, обмякший и в поту, и по большей части раздетый.
Руки обхватили меня за талию, а голова уткнулась в плечо.
О боже, слишком много. Слишком много обнаженной кожи. Слишком много Тоби.
Я лихорадочно попытался его сбросить. Боялся, что подведу в самый последний момент. Не был уверен, кончаю я или кончается мой рассудок.
— Не могу. Не надо. — Сам не знаю, что я имел в виду, но только понимал, что из последних сил цепляюсь за скалу своего желания и вот-вот упаду. Он стянул галстук у меня с глаз, и я отпрянул, ослепленный светом.
— Пожалуйста. Не могу.
— Все хорошо. — Голос Тоби осип от криков, но был таким нежным, таким невероятно нежным. — Можешь.
Не могу. Не могу. Наслаждение разрывало меня на части.
Я с трудом проталкивал воздух в легкие.
С трудом старался не разочаровать его.
Слезы все равно выступили. А может, это из-за яркого света.
Глаза Тоби превратились в пятно бесконечной синевы.
Но я смог. Сдержался, хотя чувствовал, что умираю. Потому что он сказал, что смогу, и в тот момент я ему верил, и этого оказалось достаточно.
И он обнимал меня, пока я задыхался, и всхлипывал, и не кончал.
Потом наступила глубокая тишина. Ничего, кроме нашей кожи и постепенно выравнивающегося дыхания. Парадокс полноты и неудовлетворения, и мне хотелось, чтобы он никогда не кончался.
Наконец, Тоби расстегнул ремень и развязал мне запястья, на что у меня вырвался тяжелый вздох — эта свобода нещадно напоминала потерю.
