Всё начинается со лжи

Плохо получилось у неё и скрыть радость, что с этим неприятным делом покончено и она может идти дальше — нести студентам разумное, доброе, вечное, подписав мне «справедливый» приговор.    

Приговор. Я не знала, как иначе назвать бумагу, в которой она, как мой научный руководитель, гладко и подробно изложила всё: про мои пропуски лекций, про неорганизованность, низкие профессиональные навыки, которые, по её мнению, недостаточны для ведения научной работы. И ещё две страницы о том, почему она отказывается меня курировать.

— М-н-н, — сдвинув на кончик носа очки и монотонно кивая головой, как старый филин, читала Тертицкая её заявление, что как завкафедрой должна была подписать. — Какая похвальная тщательность, Елена Петровна, — подняла она на стоящую рядом с её столом и меланхолично побрякивающую ложечкой о стенки чашки Калугину. — Как вы, оказывается намучились с этой разгильдяйкой.

— Да не говорите, — согласилась та, ничуть не гнушаясь тем, что я стою рядом. — Вот так возьмёшься по доброте душевной, тянешь на себе, а потом ещё за неё расхлёбывай.

— Не могу не согласиться, особенно про вот эту вашу душевную доброту, — оглушённая, парализованная, совершенно размазанная происходящим, я с трудом понимала издевается она над ней или говорит искренне. И унизительнее всего было слушать как они говорят обо мне, обращая внимание не больше, чем на пустое место.

— Что у нас в этом семестре осталось?  Лекции по кольпоскопии? — заглянула Тертицкая в изрядно потёртую тетрадь. — Сколько тут часов? — отодвинулась она чуть не на вытянутую руку, ткнув пальцем.

— Семьдесят два, — слегка склонившись, ответила Калугина.

— Угу, — кивнула та и повернулась к монитору.

— Так я могу идти? — положила ложечку на блюдце Калугина.

— А я вас разве держу? — удивилась Тертицкая.         

— Ну-у, вы не подписали, — позволила она себе ткнуть ноготком в свою писанину.

— Да?! — удивилась Тертицкая. — Проклятая старость, — перевернула бумагу, поставила размашистую подпись. — Ну а вы что стоите, милочка? — первый раз посмотрела на меня. — Что молчите?

— А я должна что-то сказать? — горько усмехнулась я.

— Не должны. Но, мне кажется, могли бы.

— Могла бы, но не буду, — пожала я плечами.

— Это правильно, быть унижаемым — это одно, а вот унижаться — совсем другое. — Ничего не отразилось на её лице.