Он так и завалился, не отмыв как следует руки. Потер их снегом, стряхнул, вытер о белую камуфляжную куртку. Даже от ужина отказался. Они разделили его порцию колбасы и сардин в масле. Кофе в кружке оставили на утро. Зато вылили ему в котелок порядочную порцию шнапса, разбавленного спиртом. Эту смесь третий год подряд здесь называли ликером. На Востоке все не так, как везде. Здесь и шлюх из передвижного армейского борделя называли подружками. Такого же качества был и ликер. Буллерт выпил все и лег. Теперь ему стало немного легче.
Хорошо, что хоть это еще помогало.
Бальк перебрал в памяти все подробности боя, все детали, которые успел ухватить и удержать в памяти. И то, как Буллерт зажимал рваную дыру на шее Пачиньски, и закатыващиеся глаза Эрвина, и его предсмертный храп, совершенно не похожий на звук, издаваемый человеком. Сон не шел. Тогда он вспомнил все еще раз. Всплыли другие, более мелкие подробности, которые он упустил вначале. Картина стала более полной и ужасной. Но и это не помогло. Вместо сна начали одолевать клопы.
Они жалили, как скорпионы. Черт бы побрал эту землю, промерзшую на несколько метров в глубину! Черт бы побрал Восточный фронт, пропитавшийся кровью, как бинт на шее Эрвина Пачиньски! Черт бы побрал эту берлогу с ее клопами, злыми и беспощадными, как партизаны в здешних лесах. И эту ночь! И этот вонючий тюфяк, на котором, кажется, успели по очереди, как на самой грязной шлюхе, переспать все солдаты Восточного фронта, включая и иванов!"
"Когда Бальк сомкнул усталые глаза, ему приснился вестфалец, тот самый, из поезда, который командовал их группой во время обстрела состава партизанами.
Бальк сразу узнал его и хотел было сказать, какой он скотина, что заставил его расстреливать гражданских, которые, возможно, вовсе и не были партизанами и не имели никакого отношения к обстрелу поезда и взрыву железнодорожного пути. Ведь никто как следует так и не разобрался, кто они на самом деле. Потому что никто и не думал разбираться. Наступило такое время, война ушла в такую мрачную глубину, что стало уже совершенно неважно, кто из русских, поставленных перед расстрельной командой, действительно партизан, а кто просто случайный человек из гражданских, который, быть может, даже и ненависти не испытывает к ним, немцам, как большинство русских.
Уже вовсю действовали приказы и инструкции о заложниках. Правда, не все офицеры брали на себя моральный груз следовать бесчеловечным приказам. Вестфалец следовал. Хотя и не был офицером.
