Вторая дорога

Уже давно даже мысленно он называл домом уютную комнату на втором этаже таверны «У прекрасной Марты».

Сама Марта, уже полгода как мадам Гурвиль, была счастлива и восторженна! Медовый месяц давно прошел, но, судя по раздававшимся по ночам охам и ахам, на энтузиазм молодых это не повлияло, и скорое появление у Леона брата или сестры было делом решенным.

Организм Жана был здоров и молод, но и нежелание украшать свою физиономию черными мушками было решительным. Теми самыми мушками, которыми народ заклеивал сифилисные язвы.

Здесь это было делом обычным, но для него категорически неприемлемым. Тратить данную Богом вторую жизнь на мерзкую болезнь – не уважать ни себя, ни, главное, Его.

Выход был найден простой, хотя и не самый легкий – Жан стал больше брать ночных дежурств. Отдежурил, и день свободен, отсыпайся в свое удовольствие и без отвлекающих факторов.

Правда, в этот раз не повезло – дежурство выпало на праздник Возрождения. С незапамятных времен крестьяне в этот день пьют, гуляют и занимаются всяким непотребством, о каком в другие дни и подумать грешно.

Потом им предстоит страда, работа на пределе сил, которая должна прокормить их семьи целый год. Но в этот день они гуляют.

Горожанам, да и господам дворянам, такие труды не грозили, но упустить случай оторваться под благовидным предлогом они не пожелали. Потому в дежурство Жана, как и каждый год в этот день, народ гулял столь разухабисто, что, казалось, и война не нужна, сами город спалить готовы.

Естественно, особо буйные оказались в полиции. Вон они, по камерам сидят, лежат, страдают. А как иначе? Похмелье – штука серьезная, неотвратимая, как Страшный суд. И приговор один – надрался, страдай. Вот они под утро и приступили к искуплению. И похмелиться им никто не даст, ибо не положено. Так что горячие мольбы и проклятия заполнили коридор столь густо, что, кажется, топор можно вешать.

Надоело, но надо дотерпеть. Пусть с несчастными сменщик разбирается.

А это еще что? Дверь широко и с треском распахнулась, и в здание вошел шикарный офицер с лейтенантскими нашивками.

Трезвый и злой. А может, злой, потому что трезвый? Ладно, изобразим вежливость. Хотя… что-то в нем знакомое… Потом разберемся, а сейчас вежливость и еще раз она самая, чтоб ее.

– Кто здесь главный? – однако таким тоном де Комон к солдатам не обращается. Впрочем, Жан не видел маршала в полиции, поэтому…

– Я старший, лейтенант полиции Ажан.