Огороды, лавочки перед каждым забором, где новые, где похуже, покрашенные. Вдоль дороги – стихийными островками – торговля: продавали в основном банки для закрутки, носки шерстяные, грибы сушеные, ягоды. Контролерша поправляла съезжавший берет, дремала, что-то писала в бумажках, ставила галочки на билетах тех, кто входил на остановках. Бабульки волокли за собой тележки, с трудом взбираясь по ступенькам. Новый автобус ругали.
– Старые-то лучше были. Удобнее. Две ступеньки. А сюда пока залезешь, так преставиться проще.
Сумку некуда деть. В старых места для сумок больше было. Цены опять поднялись, что дальше-то будет? Как на пенсию прожить? Хорошо, если есть огород – огурцами можно торговать, а если нет? Некоторые на огурцах дворцы построили – брали у соседей и продавали как луховицкие. А мы-то местные, всех луховицких знаем. Те, у кого дворцы сейчас, не наши. Наши вон, на трассе стоят. Памятник еще поставили огурцу. Где это видано-то? Раньше Ленин стоял на площади, потом Сталин, а теперь – огурец.
Тьфу, позорище. Хоть ложись да помирай. Здесь, на станции, сметана дешевле, а за крупой ехать надо на другую. Там дешевле. Здесь нитки можно купить на вязку, а там – ткань. Вот и мотаешься от станции к станции, как огурец по бочке. Про мясо-то уже забыть можно. Вот курицу соседка зарезала, половину отдала. А так и не подойдешь. Суповой набор, и тот уже не по карману. Треску раньше кошкам покупали, а сейчас сами едим. А ее разморозишь, половина остается от веса. Запечешь и думаешь – съесть и отравиться или выбросить?
Через час добрались до городка.
Лиза опять захотела в туалет. До истерики.
– Здесь вроде нет, – пожал плечами Рома.
– Нет. Меня мама научила. Мы с ней часто ездили. Электрички, автобусы. Один раз я так в туалет захотел, что сил не было. Мать бы убила, если бы я описался. Пришлось стоять между вагонами. Я забыл тебя предупредить, чтобы ты не пила воду.
– Кошмар какой-то. Сколько идти до дома?
– Ладно, пойдем, тут вроде кафе рядом было.
На площади перед вокзалом, рядом с церковью, сидел мужчина в отрепьях.
Он играл на баяне и пел, приветствуя вновь прибывших. Мужчина зарос до такой степени, что было непонятно, сколько ему лет. Но играл бодро, стоя, пританцовывая. Лиза остановилась, прислушиваясь. Мелодия знакомая, слова песни знакомые, но что-то было не так. Непривычно. И лишь минут через пять до нее дошло – нищий музыкант играл веселые песни, но с таким внутренним надрывом, что они звучали как минорные, трагичные.
