Некоторые из нас говорили, что это глупо, что плетью обуха не перешибешь, что оказывать сопротивление такой первоклассной армии, как немецкая, просто бессмысленно. В то же время я вспоминал свой опыт германской войны и думал, что драться с германцами можно и нужно, да только делать это следует в составе большой единой армии, создав такую силу, которую немцы просто не сумеют заглотить.
Мы думали, что это сражение продлится неделю или две (примерно столько же, сколько шла вся германо-польская война), после чего свежие большевистские силы будут разгромлены и немцы двинутся дальше по направлению к Москве.
Но сражение все не утихало и не утихало; видимо, большевистское командование швыряло в бой все новые свежие дивизии, словно поленья в жерло печи. Мы, естественно, не имели о происходящем за оградой лагеря достоверной информации и могли судить об этом только по поведению охраны.
Потом, уже в конце августа в охранявших нас немцах начал намечаться истерический надрыв, немецкие солдаты стали нервные и испуганные, вследствие чего могли выстрелить в любого из нас по малейшему подозрению на нелояльность. А продукты на кухне, оставленные еще большевиками, заканчивались – и какая уж тут лояльность на пустое брюхо…
Неделя шла за неделей, нормы питания все урезались, и к одиннадцатому сентября мы остались совсем без еды.
Для того чтобы заглушить голод, нам предложили пить пустую воду. К этому же времени было уже несколько десятков случаев, когда немецкие солдаты без всяких видимых причин убивали наших товарищей. Уже потом мы все узнали, как близко были к тому краю, из-за которого не возвращаются, но тогда нами владело только глубокое недоумение от происходящего. Как может цивилизованная нация так обращаться с военнопленными, ведь Женевская конвенция не допускает ничего подобного и требует, чтобы нас кормили наравне с немецкими солдатами… Тогда мы еще не знали, что германская армия потерпела эпическое поражение, по сравнению с которым меркнет битва на Марне, и через самое небольшое время те, кто нас охраняют, сами станут пленными или покойниками.
Все кончилось внезапно.
