Второгодка. Книга 2. Око за око

А также риски. Риски были высокими, но и шансы имелись немалые.

Поэтому…

Весть летит во все концы

Вы поверьте нам, отцы

Будут новые победы

Встанут новые бойцы!

Поэтому я расслабился и совершенно неожиданно для конвоиров дёрнулся вперёд, гибко и очень быстро выскальзывая из их рук. Правый чувак дёрнулся, роняя телефон, левый попытался сжать ускользающую змею, а Алёша… На то он и Алёша, что он ничего и заметить не успел в этой тьме.

Я выстрелил, как пушечное ядро, толкнулся, прибавляя себе веса и вкладывая в этот толчок все силы и ярость.

Ярость в некоторых случаях весит не меньше силы. Я обрушил удар своего костяного лба на твёрдую тьму перед собой. По хрусту, всхлипу и оторопелой реакции я понял что удар получился хорошим.

Набрав инерцию, я подмял под себя Алёшу и проскочил справа от обмякшего и начавшего заваливаться врага, умудрившись не запнуться. Тропинку видно не было и поэтому я просто влетел в кусты, проламывая себе путь, как раненый марал.

Преследователи же мои, рванув за мной, налетели на Алёшу и запутались в конечностях и бесконечностях этого вечера.

Ну а я, преодолев полосу насаждений вдарил, что было мочи. Бой я выиграл, но итог битвы в целом оставался открытым, и счёт на текущий момент был равным, один-один.

Я побежал не к арке. Чтобы мчать туда, нужно было заложить дугу, так что преследователи могли бы меня перехватить. Пришлось лететь вокруг дома по кратчайшему расстоянию и в сторону, противоположную той, откуда должна была подъехать тачка моих преследователей.

Ни волнения, ни страха, ни сомнений я не чувствовал — только удары пульса в ушах, глухие шаги, и счёт. Раз-два-три — на вдох. Четыре — на выдох. Мышцы горели, а ноги, казалось, тащились так медленно, будто в страшном сне. Наступали и вязли, вязли… Вязли в необходимости бежать скорее, ещё и ещё скорее.

Не оглядываясь, не глядя в стороны, я выскочил из тёмного двора и попал в другой тёмный двор. Преследователей не было, но успокаиваться не следовало. И я не успокаивался, заставляя рваться мышцы и лёгкие, никогда в жизни не испытывавшие такого напора.

Выдыхая на счёт «четыре», я сплёвывал наполнившую рот слюну, и у меня было чувство, что выплёвывал я куски собственных лёгких. Но нужно было подналечь ещё, чтобы эти козлы не успели выскочить раньше и не смогли перехватить меня на улице.

Улица здесь была довольно широкой. Не просто улица, а бульвар с аллеей посередине, той самой, где не так давно мы разговаривали с Чердынцевым.