Выгодный риск

А еще вездесущие городовые, безумная езда на санях, запряженных тройками, пьяные, которые падали на тротуар, и через них равнодушно переступали. Бойкие торговцы пирожками, лаптями, плетеными корзинами, ложками, шапками рядом с модными магазинами Кузнецкого моста, которые могли конкурировать с салонами Парижа. И все это смешано, перемешано, наверчено и склеено какой-то невероятной силой, от которой нет спасения.

Больше всего месье Жано изумляли русские традиции. Он видел на замерзшем пруду, который называли Патриаршим, как юноши, скинув форменные тужурки, разделились на два отряда и стали колошматить друг друга до крови.

На эту драку с усмешкой посматривал городовой, приговаривая: «Ишь, разошлись студентики нынче». Самое непостижимое для месье Жано состояло в том, что после драки студенты обнимались с недавними врагами, троекратно целовались и просили прощения.

Он понял, что в России просить прощение – какая-то безграничная традиция. На улице человек встречал знакомого, и повторялось то же самое: поцелуи и взаимные просьбы о прощении.

Месье Жано владел языком не слишком, но был уверен, что оба просят простить «прегрешения вольные и невольные», хотя точно не знал, что такое «вольные и невольные».

Если традиции есть блины и целоваться были хоть как-то объяснимы, то одну картину месье Жано не мог понять никак.

Навстречу ему шла толпа мужиков в одинаковых шинелях. Ноги в рваных обмотках были скованы цепью. Цепи были и на руках. Толпу вели солдаты, вооруженные винтовками со штыками. Месье Жано сразу понял: каторжники.

Преступники, душегубы, убийцы. Отбросы общества. Не заслуживающие даже презрения. По какой-то неведомой причине колонна арестантов встала. Откуда ни возьмись, подъехала телега, на которой возвышалась гора одинаковых узелков. С телеги спрыгнул господин в собольей шубе, схватил охапку узелков, ткнул одному арестанту в первом ряду и стал раздавать дальше. Караульные взирали на это с полным спокойствием.

Дальше случилось совсем странное. Со всех сторон к арестантам сбегались бабы, совали им кто краюху хлеба, кто стопку блинов, кто тарелку с пирожками, а кто-то поделился сахарной головой.

Арестанты низко кланялись, просили прощения, бабы порывисто обнимали их, целовали и отбегали. Ни один конвойный пальцем не пошевелил, чтобы прекратить безобразие. Их командир, офицер, отошел в сторону, закурил и наблюдал с таким равнодушием, будто арестанты поручены не его попечению. Докурив, он встал во главе колонны, отдал краткую команду и пошел вперед.