Как будто из памяти стерли все ненужное, оставив только безликую пустоту, в которую я проваливалась, едва моя голова касалась подушки.
Единственным раздражителем оставались сообщения от Стэнфорда, с завидным упрямством каждый день посылаемые Питу. Я читала их, закрывшись у себя в каюте, и злилась на Просто Бога буквально до одури.
Какого черта? Почему он не оставляет попыток разыскать Шо? Что же такого есть в девушке, прячущейся за чужой внешностью, что не дает ему покоя? Зачем она ему так нужна?
Я перебирала в своей голове тысячи вариантов, каждый раз отметая один за другим, и снова терялась в догадках.
Что-то странное было в его желании поговорить с Шо. Какая-то совершенно не свойственная Стэнфорду одержимость, хотя, возможно, мне только казалось, что я начала понимать его как человека. И все же, чужая душа — потемки. Куда мне разбираться со Стэнфордом, когда я своих поступков объяснить не могла? Чем настойчивее он хотел встретиться с Шо, тем сильнее мне хотелось узнать, зачем ему это надо.
И ведь умом я прекрасно понимала, что отправившись на встречу с ним в ее аватаре, совершу очередную глупость. Но… Стрелять и мазать. Какой, в задницу, ум, когда речь шла о Стэнфорде? Такое чувство, что я стремительно тупела, как только он подходил ко мне слишком близко. Меня откровенно несло: то нарывалась, выдавая едкие колкости, то городила откровенную чушь, за которую самой потом было ужасно стыдно.
К концу недели меня, как ту самую кошку из поговорки, сгубило коварное любопытство.
Ну скажите мне честно: вам бы было не интересно узнать, за каким хреном Стэнфорд бредит призрачной Шо?
Только вот не надо сейчас мне рассказывать, что будь я умной, то вообще выкинула бы ее аватар в контейнер с лаксом. Легко давать советы посторонним, а вы себе попробуйте."
"А у меня от нетерпения, нервов и непонимания ситуации даже зуд по всему телу пошел. И вот что странно: когда я разделась и встала перед зеркалом, пытаясь смазать кремом участки раздраженной кожи, то, к некоторому моему замешательству, не обнаружила не только их, но и кое-чего другого.
Шрамов на моем теле было достаточно много, и я так привыкла к ним, что взгляд иногда даже не цеплялся за тонкие белые росчерки от задевших меня осколков. Чего нельзя было сказать о пулевых ранениях и шраме, оставшемся после операции. Врачи, конечно, сгладили их, максимально насколько это было возможно, но убрать так, чтобы они стали совсем незаметными, у них все равно не получилось.
